Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

Она остается за кадром, вернее, попадает только в киноповесть и фильм «Беня Крик». Проза Бабеля с ее пафосом иронического мессианизма не допускает смерти мессии, мессианское обещание остается незавершенным, даже когда завершается мессианское время. Иное дело – киносценарий: здесь все чрезмерно реалистично. И смерть Бени показана с грубой прямотой: его вместе с Фроимом Грачом коварно и в упор убивают большевики.

Именно смерть иронического мессии придает устойчивый смысл его мессианизму. Ведь это не просто смерть, а жертвоприношение. Таким образом заканчиваются практически все нарративы об иронических мессиях – Хулио Хуренито и Иване Бабичеве, Остапе Бендере и Веничке Ерофееве. Не обязательно перед нами физическая смерть героя – смерть может быть и символической (как в «Зависти» и «Золотом теленке»). В каждом из случаев невозможно сказать, погибает герой от того, что потерпел поражение, или от того, что одержал трагическую победу. Является ли смерть иронического мессии профанацией сакральных мотивов или, наоборот, сакрализацией трикстерских трансгрессий? Бабель, как видим, изобразил поражение Бени Крика в киносценарии, а победу (не) запечатлел в «Одесских рассказах».

За жертвоприношением иронического мессии видится отчаянная, дерзкая и наивная попытка продлить заканчивающееся мессианское время революции, когда еще все альтернативы существуют как равноправные возможности. Когда это время захлопывается, трикстер продолжает жить так, как будто все остается по-прежнему, сохраняя память об этом времени в своей метапозиции. Поэтому должен погибнуть. Однако его гибель придает особенно высокую символическую ценность нереализованным альтернативам и самому состоянию открытости мира для множества потенциалов прошлого и будущего. Именно в этой открытости трудносовместимым альтернативам и кроется важнейшее обещание всех советских иронических мессий. Именно ностальгию по мессианскому времени воплощает их трикстерский нигилизм.

Мессианский нигилизм

На первый взгляд, кажется, нет ничего общего между победоносным, героическим Хулио Хуренито из посвященного ему романа Ильи Эренбурга «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» (1922) и жалким вралем-изобретателем Иваном Бабичевым из «Зависти» (1927) Юрия Олеши. Между Учителем – и королем пошляков. Однако при ближайшем рассмотрении сходство этих персонажей оказывается довольно значительным.

Эренбург в «Хуренито» представляет свой масштабный проект интеллектуальной и культурной революции, которую можно интерпретировать как революцию, осуществляемую модернизмом в ответ на катастрофические сдвиги мировой истории. Воплощением этой революции становится заглавный герой романа – трикстер, впервые в истории русской литературы представленный как воплощенный философский дискурс. Философствующий трикстер Эренбурга плотно вписан в современность, в первую очередь – в ее политические контексты: от Первой мировой войны до русской революции и большевистского террора.

Подобную роль играет и Иван Бабичев: шут из пивной, рассказчик небылиц и конструктор немыслимых машин. В репрезентации этого персонажа актуализирован древний мифологический мотив: трикстер – родной брат культурного героя, он тоже демиург, но он творит мир посредством шалостей, а то и разрушения. В «Зависти» в роли культурного героя выступает Андрей Бабичев, большевик, профессиональный революционер, ныне командир производства, ответственный за конструктивистскую фабрику-кухню под названием «Четвертак». С братом Иваном они враги. Планируемый Иваном бунт («заговор чувств») – это тоже проект революции. Только на первый взгляд речь идет о сопротивлении рационалистической («конструктивистской») модерности, олицетворяемой Андреем с его «Четвертаком» и его учеником Володей Макаровым, поклоняющимся машинам. Иван же не случайно находит ученика и последователя в Кавалерове, чей метафорический талант прямо перекликается с визуальным авангардом ХX века, а якобы созданная Бабичевым невидимая антимашина Офелия похожа на арт-машины сюрреалистов. Таким образом, Иван противопоставляет одномерному рационализму, понимаемому как существо современности, новый, обостренный аффективный режим, в котором каждое чувство доведено до предела и явлено как самодостаточная ценность.

Иван называет себя «королем пошляков», видя себя дирижером хора, водителем парада и вождем «мирного восстания»: «вот они, носители великих чувств, ныне признанных ничтожными и пошлыми» (62)249. Но и семеро учеников, собранных Хуренито, воплощают наипошлейшие национальные стереотипы. Француз-похоронщик Мосье Дэле олицетворяет гедонизм в сочетании со скупостью, немецкий студент Карл Шмидт – догматизм и фанатическое отношение к порядку, американский миссионер мистер Куль – цинизм, основанный на культе доллара и Библии, русский интеллигент Алексей Тишин – «богоискательство» в сочетании со слезливым эгоизмом, итальянец Эрколе Бамбучи – лень, сенегалец Айша – все колониальные клише. Аналогично, если Кавалеров во многом подобен автору «Зависти», то седьмой, самый верный ученик Хулио Хуренито носит имя Илья Эренбург. Есть также несомненное созвучие между «завистью» Кавалерова и решительным «нет», которое выбирает из всех слов языка еврей Эренбург (за что Хуренито награждает его поцелуем, как впоследствии и «Великого инквизитора» – Ленина).

«[О]н никогда никого не учил; у него не было ни религиозных канонов, ни этических заповедей, у него не было и простенькой, захудалой философской системы <…> он был человеком без убеждений» (3)250, – говорит о Хуренито его ученик Эренбург. Отсутствие поддающихся суммированию идей предполагает перформативный характер философии Хуренито. Путем демонстрации противоречий и парадоксов, провокациями и розыгрышами этот герой, во-первых, обнажает «универсальный диффузный цинизм» (П. Слотердайк), доминирующий как в Европе и Америке перед Первой мировой войной и во время нее, так и в России, охваченной революцией. Во-вторых, он доводит все авторитетные дискурсы, от гуманизма до коммунизма, до максимально абсурдного, саморазоблачительного осуществления, подвергая их ритуалу публичной растраты, чем резонирует с дадаистами и сюрреалистами. Таким образом Хуренито разрушает фундаментальные оппозиции современной цивилизации – между цивилизацией и дикостью, миром и войной, демократией и тиранией, свободой и рабством, моралью и аморальностью. Он и сам говорит Эренбургу: «Неужели ты только что заметил, что я негодяй, предатель, провокатор, ренегат и прочее, прочее?» (267)

Лев Лунц писал о Хуренито:

Для него нет ничего святого, ничего абсолютного, он релятивист до конца. И напрасно в двух-трех местах он мельком говорит, что трубка – это реальность и пухленькая проститутка – реальность. Надо было или сохранить цельность упрямого всеотвергающего скептицизма, или развить эти случайные фразы и создать из них свою положительную идеологию, нечто в роде знаменитого «credo» того же Рабле: «Fais ce que voudras!»251

Принцип «ничего святого» уподобляет Учителя Антихристу или даже дьяволу. Не случайно при первом появлении Хуренито в кафе «Ротонда» Эренбург принимает будущего учителя за сатану. Однако первый же урок звучит отрезвляюще: «Я знаю, за кого вы меня принимаете. Но его нет» (10). Когда Эренбург восклицает: «Хорошо, предположим, что его нет. Но хоть что-нибудь существует?..» (Булгаков, несомненно, вспоминал эту сцену, когда писал первую главу «Матера и Маргариты»). «Хулио снова усмехнулся <…> и вежливо, почти виновато ответил: „Нет“. Это „нет“ звучало так, как если бы я попросил у него спички или спросил бы его – читал ли он последний номер газеты „Комедиа“» (11). Продолжая, Хуренито добавляет: «…и добра тоже нет. И того, другого, с большой буквы. Придумали. Со скуки нарисовали. Какой же без черта бог?» (11)

Множество стилистических перекличек с Ницше позволяют увидеть в перформансах Хуренито реализацию завета Заратустры: «Убивают не гневом, а смехом! Вставайте, помогите нам убить дух тяжести». Ср. слова Хуренито: «Оскорбляй святыни, преступай заповеди, смейся, громче смейся, когда нельзя смеяться, смехом, мукой, огнем расчищай место для него, грядущего, чтобы было для пустого – пустое» (44).

Вместе с тем, несмотря на «дьявольское» неверие в добро, Хуренито довольно отчетливо уподобляется Христу, хотя и с заметным сдвигом. См. наблюдения Ж. Хетени:

События жизни Учителя подогнаны под общеизвестные эмблематические штампы жизнеописания Иисуса. Хуренито умирает весной в пасхальное время года, в 33 года. Родился он за 12 лет до конца века, умирает в 21‑м году, 12 марта. <…> Итальянец Эрколе Бамбуччи становится его последователем в сцене, которая парафразирует и профанирует библейскую сцену чудотворства Христа «встань и иди». Хуренито в конце своей речи перед смертью