Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

ХX века Одесса породила немало знаменитостей, – если бы скульптор не отлил своего героя не то моющим, не то парящим себе ноги в тазике. Кто же этот джентльмен? И почему у него такая трансгрессивная поза, нарушающая границу между публичным обличьем (костюм, шляпа) и интимной процедурой?

Это Мойше (Моисей) Винницкий, также известный как Мишка Япончик. Его бандитские дела легли в основание мифологии Одессы как криминальной столицы Российской империи и СССР. «Одесские рассказы» (1921–1933) Исаака Бабеля внесли решающий вклад в эту мифологию благодаря образу Бени Крика, прототипом для которого послужил Мишка Япончик. Эфраим Сичер так описывает различие между бабелевским персонажем и его прототипом:

…Мишка Япончик был опасным бандитом и каторжником, освобожденным Февральской революцией. Он терроризировал одесскую буржуазию во время Гражданской войны, и в его истории нет ничего романтичного. Вопреки легенде об анархисте, ставшем Робин Гудом, он славился фразой: «Не стреляйте в воздух, не оставляйте свидетелей»234.

Судя по памятнику, именно Беня Крик, а не его прототип, был отлит в бронзе.

Вопреки мифологии, Илья Герасимов доказывает, что дореволюционная Одесса никогда не была криминальной столицей империи. В 1913 году количество осужденных преступников по отношению к населению города в Одессе было вдвое меньше, чем в Казани и Баку235. Более того, хотя основная деятельность Япончика приходится на интервал между 1917 и 1919 годами, то есть на время революции и Гражданской войны, Бабель рисует своего героя в дореволюционных декорациях – примерно тогда, когда его прототип отбывал срок на сибирской каторге (за покушение на начальника одесской полиции, которое он совершил еще подростком). Бабель писал рассказы из «одесского» цикла одновременно со своей главной книгой о революции – «Конармией», и в 1926 году одновременно выходят «Конармия» и киноповесть «Беня Крик»; фильм Владимира Вильнера увидел свет в том же году. В финале фильма Беня застрелен большевиками, что отсылает к биографии Япончика. Однако в рассказах Бабеля и пьесе «Закат» (1928), изображающей юность Бени, этот персонаж не терпит никаких поражений. Как и подобает мифологическому герою.

Как профессиональный вор Беня принадлежит к большой семье аналогичных персонажей в прозе 1920‑х годов – от Митьки Векшина из романа Л. Леонова «Вор» до воров из «Конца хазы» В. Каверина и «Форда» Юрия Берзина. Однако далеко не все эти герои являются трикстерами. Беня тоже представляет собой довольно странного трикстера. Он никого, в сущности, не обманывает. Не претерпевает радикальных превращений, оставаясь самим собой. Более того, он изображен как уже сформировавшийся эпический герой. Или, вернее, Герой!

Рис. 1. Памятник Мишке Япончику. Скульптор В. Мартынюк. Архитектор А. Куликов

В рассказе «Как это делалось в Одессе» он даже примеривает роль революционера, пытаясь взять на вооружение марксистскую риторику.

Господа и дамы! Что видел наш дорогой Иосиф в своей жизни? Он видел пару пустяков. Чем занимался он? Он пересчитывал чужие деньги. За что погиб он? Он погиб за весь трудящийся класс.

В фильме «Беня Крик» главный герой заключает союз с большевиками и даже переименовывает свою банду в «революционный полк». Однако этот союз длится недолго и плохо заканчивается для Бени и его людей – их всех расстреливают красные.

И все-таки Беня Крик – трикстер. Не только в силу профессии: вор – традиционный тип трикстера в фольклоре. Прежде всего, трикстером его делает окрашенная смехом оксюморонная комбинация созидания и разрушения. С одной стороны, Беня в «Одесских рассказах» предстает как строитель большой социальной семьи, в пределе – новой еврейской общности. Недаром в этих рассказах такую роль играют семейные ритуалы: сватовство, свадьбы, похороны, отучение ребенка от груди и т. п. С другой, главным «методом» Бениного народостроительства является воровской налет.

Еще одна отчетливо трикстерская черта, отличающая Беню, – его нарративная власть. Как известно, «Беня говорит мало, но он говорит смачно. Он говорит мало, но хочется, чтобы он сказал еще что-нибудь» («Как это делалось в Одессе»)236. Само собой, сила его слова подкрепляется страхом, который он вызывает у окружающих: «Король говорит мало, и он говорит вежливо. Это пугает людей так сильно, что они никогда его не переспрашивают» («Справедливость в скобках», 103). Нарративная власть Бени также имеет самое прямое отношение к «неправильному» языку героев «Одесских рассказов». Как не раз замечено, речь бабелевских бандитов звучит так комично, потому что состоит из идишистских идиом, буквально переведенных на русский. Таков и язык Бени, но комизм его речи усилен – или, наоборот, снят – торжественным библейским синтаксисом, основанном на повторениях и инверсиях. Э. Сичер считает, что Бенина речь является воплощением его суверенности, подрывающей социальный порядок, в котором евреи подвергаются дискриминации:

…его власть связана с языком, а не с мышцами. И Бабель нашел способ создать в своей русской прозе такой язык, который, оставаясь русским, был бы отчетливо еврейским по воплощенной в нем точке зрения237.

В ряду советских трикстеров-мессий, или иронических мессий, как я предлагаю называть этих персонажей, Беня наиболее очевидно воплощает деструктивный аспект мессианской революции. Мессия этого типа менее всего озабочен главным мессианским промыслом – «тиккун олам», исправлением мира, восстановлением его цельности. Хотя, как говорилось, Беня занят «собиранием народа», в идеале ведущим к финальной победе над мировым распадом. Но его обещание неотделимо от насилия. Насилие сопровождает Беню с самого начала, с первого рассказа и даже с предыстории (Беня с братом до полусмерти избивают родного отца, биндюжника Менделя Крика – финал будущей пьесы «Закат»). Очевидно, Бенино мессианство прямо вдохновлено опытом революции и Гражданской войны, о которых бабелевский герой вроде бы еще ничего знать не может. При такой конфигурации мотивов (мессианство, революция, насилие) невозможно избежать соблазна взглянуть на Беню сквозь призму теоретических идей Вальтера Беньямина.

Мессианское время

Кассио де Оливейра точно заметил, что «Беня как персонаж по мере развертывания все больше приобретает контроль над временем»238. Однако Беню не интересует историческое время – более того, в «Одесских рассказах» с историческим временем явная путаница (см. выше). Рискну утверждать, что, опираясь исключительно на трикстерскую власть над языком, Беня создает мессианское время. Особенно показателен в этом отношении разговор между Беней и его будущим тестем Эйхбаумом. В рассказе «Король» Беня приходит к богачу Эйхбауму свататься после того, как совершает налет на его хозяйство.

– Слушайте, Эйхбаум, – сказал ему Король, – когда вы умрете, я похороню вас на первом еврейском кладбище, у самых ворот. Я поставлю вам, Эйхбаум, памятник из розового мрамора. Я сделаю вас старостой Бродской синагоги. Я брошу специальность, Эйхбаум, и поступлю в ваше дело компаньоном. У нас будет двести коров, Эйхбаум. Я убью всех молочников, кроме вас. Вор не будет ходить по той улице, на которой вы живете. Я выстрою вам дачу на шестнадцатой станции… И вспомните, Эйхбаум, вы ведь тоже не были в молодости раввином. Кто подделал завещание, не будем об этом говорить громко?.. И зять у вас будет Король, не сопляк, а Король, Эйхбаум… («Король», 64).

Чем необычно это сватовство? Не только тем, что о дочери Эйхбаума Циле, к которой Беня сватается, не сказано ни слова. И не только тем, как Беня создает коктейль из угроз и заманчивых обещаний. Наиболее поразительна здесь хронологическая инверсия. Если перестроить этот абзац в хронологическом порядке, то он выглядел бы так:

…вы ведь тоже не были в молодости раввином. Кто подделал завещание, не будем об этом говорить громко?..

Я выстрою вам дачу на