Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

водку, не умея пить ее». Таким образом, оказывается, что разница между невинным клерком и его пьяным убийцей нивелирована формулой «страдают за всех тех, кто пьет водку, не умея пить ее». Довольно циничная выходит философия.

Борис Брикер точно заметил, что Бабель

помещает бандитский налет в контекст наиболее важных событий еврейской семейной жизни – свадеб, похорон, сватовства. Налет приобретает статус сюжетного компонента, постоянно функционируя в этих архетипических декорациях244.

Свадьбы и похороны так хорошо рифмуются с налетами, поскольку во всех этих ритуалах тоже торжествует трата. Особенно во время свадеб, как следует, например, из следующего описания:

Налетчики, сидевшие сомкнутыми рядами, вначале смущались присутствием посторонних, но потом они разошлись. Лева Кацап разбил на голове своей возлюбленной бутылку водки. Моня Артиллерист выстрелил в воздух. Но пределов своих восторг достиг тогда, когда, по обычаю старины, гости начали одарять новобрачных. Синагогальные шамесы, вскочив на столы, выпевали под звуки бурлящего туша количество подаренных рублей и серебряных ложек. И тут друзья Короля показали, чего стоит голубая кровь и неугасшее еще молдаванское рыцарство. Небрежным движением руки кидали они на серебряные подносы золотые монеты, перстни, коралловые нити («Король», 65).

Происхождение этих рыцарских даров для всех очевидно и никого не смущает. Сходный пример потлача находим в финале рассказа «Как это делалось в Одессе»: «коронация» Бени происходит на кладбище и логически завершает похороны двух жертв его «траты» – Мугинштейна и Савки. Сама церемония похорон тоже является тратой, поскольку все участники бесплатно обслуживают бандитов: «ни кантор, ни хор, ни погребальное братство не просили денег за похороны» (80); а публика при этом дрожала от страха перед Беней (психологическая растрата). Финальной тратой становится разорение Тартаковского, на котором криминальные авторитеты Одессы изначально хотели «проверить» Беню: «Говорят, что в тот день „полтора жида“ решил закрыть дело» (80).

Беня приобретает власть не только благодаря налетам, но и благодаря перераспределению богатства, а также путем поддержания баланса оскорблений и отмщений внутри еврейской социальной среды. Как уже говорилось, смерть Мугинштейна уравновешена смертью Савки Буциса, а оскорбление, нанесенное Фроиму Грачу, – разорением дома Каплунов. Более того, женитьба Бени на страшноватой дочери Фроима Грача уравновешена замужеством не менее пугающей сестры Бени с юным красавцем, купленным за деньги Эйхбаума, и, само собой, женитьбой самого Бени на красавице-дочке Эйхбаума. В практическом отношении эти матримониальные «противовесы», казалось бы, не имеют смысла – не может же Беня быть женат на двух женщинах одновременно. Но в пространстве «Одесских рассказов» реалистическая логика теряет силу, и мессианское время включает в себя все мыслимые возможности. Равнодействующая этих возможностей направлена на строительство социальной семьи, создание народа, что позволяет Бене выполнять важнейшую функцию мессии.

Что же за «народ», что за общество создает этот мессия? Полагаю, Бене больше всего подходит понятие «войократия» (voyoucracy), введенное Деррида в работе «Плуты»:

Войократия – это коррумпированная и коррумпирующая власть улицы, нелегальная и противозаконная власть, которая объединяет <…> в более или менее скрытой форме тех, кто представляет принцип беспорядка – не анархического хаоса, а, так сказать, структурного беспорядка: заговоров и махинаций, преднамеренной оскорбительности и оскорблений общественного порядка <…> Это принцип беспорядка как заместителя порядка…245

Структурный беспорядок, принцип беспорядка как заместителя порядка – эти категории точно характеризуют практически всех советских иронических мессий, от Бени Крика до Венички Ерофеева. В этих оксюморонных конструкциях – ключ к их пониманию модерности. Для них модерность настолько далеко уходит от традиционного порядка, что воспринимается как беспорядок. Их видение альтернативно по отношению не только к дореволюционному социальному и символическому режиму, но и к постреволюционному (даже в большей мере!). Одним из таких беспорядков, выступающих в роли порядка, является так называемая плебейская модерность, описанная Ильей Герасимовым. Историк ввел это понятие для описания самоорганизации социальных низов и роли криминальных группировок в провинциальных городах предреволюционной Российской империи (в том числе в Одессе). «Плебейская модерность» лишена идеологических дискурсов, но она опирается на «социальные практики насилия, используемого как особого рода невербальный язык…»246. Сложившаяся до революции «плебейская модерность» была частично адаптирована советской культурой 1920–1930‑х годов, «секрет социальной сплоченности внутри гетерогенного общества и глубоко усвоенная прагматика беззакония», характерные для плебейской модерности, стали составной частью советского проекта247.

Беня Крик с его спектаклями власти выступает как мессия плебейской модерности, а весь сборник «Одесских рассказов» может быть прочитан как ее утопия. Утопия, которая, как Бабель понимает, не может не закончиться трагически. В 1920‑е годы, когда Бабель одновременно с «Одесскими рассказами» пишет «Конармию», ему, возможно, еще кажется, что плебейская модерность способна переплестись с большевистской революцией. Однако в 1930‑е годы от этих иллюзий не остается и следа, и он пишет два горьких рассказа, заключающих цикл, – «Конец богадельни» (1931) и «Фроим Грач» (1933). Оба рассказа посвящены террору красных. Это мир, в котором уже нет Бени Крика. Его убили большевики. Это мир, где, как собак, расстреливают патриархов и морят голодом кладбищенских нищих.

Фроим, – произнесла старуха, – я говорю тебе, что у этих людей нет человечества. У них нет слова. Они давят нас в погребах, как собак в яме. Они не дают нам говорить перед смертью… Их надо грызть зубами, этих людей, и вытаскивать из них сердце… («Фроим Грач», 125)

В рассказе «Фроим Грач» заглавный персонаж изображен как отец еврейского криминала в Одессе:

одноглазый Фроим, а не Беня Крик, был истинным главой сорока тысяч одесских воров. Игра его была скрыта, но все совершалось по планам старика – разгром фабрик и казначейства в Одессе, нападения на добровольцев и на союзные войска (127).

Фроим приходит в Чека для переговоров о судьбе арестованных бандитов, но пока он ждет, чтобы с ним поговорили, охранники, не задумываясь ни на секунду, расстреливают его. Один из них угрюмо оправдывается: «для меня все одинакие…» (127) В рассказе «Конец богадельни» другой чекист без жалости обманывает, изгоняет и морит голодом хевру кадишу, кладбищенских нищих, рапсодов и хранителей трикстерского эпоса во главе с Арье Лейбом.

В этих двух рассказах закрывается мессианское время. Если мессианское время открыто в прошлое и в будущее, соединяя все в Jetztzeit, то в двух последних рассказах обрубаются связи, уходящие в прошлое. Обрубаются якобы ради будущего:

– Ответь мне как чекист, – сказал он [начальник Чека] после молчания, – ответь мне как революционер – зачем нужен этот человек в будущем обществе?

– Не знаю, – Боровой не двигался и смотрел прямо перед собой, – наверное, не нужен… (128)

Ненужностью для будущего оправдывает председатель Губчека убийство Фроима Грача. Но Бабель вводит мелкие детали, подрывающие риторическую силу этого аргумента. Председателю, оказывается, исполнилось всего лишь двадцать три года, он в Одессу приехал из Москвы и об одесском прошлом знает слишком мало. А одессит следователь Боровой, сначала было согласившись с аргументом «от будущего»,

оживившись, <…> снова начал рассказывать чекистам, приехавшим из Москвы, о жизни Фроима Грача, об изворотливости его, неуловимости, о презрении к ближнему, все эти удивительные истории, отошедшие в прошлое… (128)

Для Борового Фроим – эпический герой: «это эпопея, второго нет… тут вся Одесса пройдет перед вами…» (126) Но, как объяснял Бахтин, эпическая модальность предполагает абсолютную дистанцию, отделяющую настоящее от прошлого248.

Поразительно при этом, что смерть самого Бени Крика выпадает из «Одесских рассказов».