Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

А за ними вырисовывается еще более масштабное шествие самозванцев:

По всей стране, вымогая и клянча, передвигаются фальшивые внуки Карла Маркса, несуществующие племянники Фридриха Энгельса, братья Луначарского, кузины Клары Цеткин или на худой конец потомки знаменитого анархиста князя Кропоткина (2: 20).

Как отмечала Ш. Фитцпатрик,

1920–1930‑е гг. стали благодатной порой для аферистов и самозванцев всех мастей (в особенности перед всеобщей паспортизацией); характерным типом мошенника в СССР был жулик, выступающий в роли официального лица и с устрашающей беглостью изъясняющийся на «советском» языке, который многим простым людям еще только предстояло усвоить279.

Однако масштаб самозванства в «Золотом теленке» превышает то, что описывает Фитцпатрик и над чем сами Ильф и Петров смеялись в «Двенадцати стульях», когда изображали бывшего предводителя дворянства или незадачливого священника. Бухгалтер Берлага, Корейко, Васисуалий Лоханкин, целая организация «Рога и копыта» и, конечно, сам Остап Бендер представляют самозванство как спектр разнообразных отношений с советской властью280.

Пародийно «архаичным» самозванцем является Васисуалий Лоханкин, недоучка, изгнанный из пятого класса гимназии, вообразивший себя вождем внутренней эмиграции и голосом русской интеллигенции. Символическая власть, присвоенная Лоханкиным, сводится к набору жестов: «голодовка», пятистопный ямб (традиционный размер поэтической трагедии), которым он высказывает претензии жене, и, наконец, публичная порка, которую он претерпевает, оправдывая ее «великой сермяжной правдой», говорящей «устами простого мужика Митрича» (2: 128), – всё это тропы интеллигентской либеральной мифологии. Как известно, этот персонаж вызвал гнев Н. Я. Мандельштам, увидевшей в нем насмешку над реальными страданиями интеллигенции281. Ей возражал Яков Лурье в книге «Край непуганых идиотов», вышедшей в Париже в 1984 году. По его мнению,

[б]лижайшая параллель Лоханкину – это, конечно, «кающиеся интеллигенты» 1929–1930 гг., не только усматривавшие глубокий смысл во всем происходящем, но выступавшие при этом от имени самой интеллигенции – с пафосом и самобичеванием. Такой была в те годы позиция Леонова, Эренбурга, Олеши282.

Думается, обе интерпретации этого персонажа имеют под собой основания. Двусмысленность характерна и для других случаев самозванства в романе: все они одновременно поддерживают и подрывают властную идеологию.

Самозванцем, конечно, является и бухгалтер Берлага: скрываясь от политической «чистки», он выдает себя за вице-короля Индии. То, что кажется традиционным проявлением самозванства, оказывается его инверсией – вместо того чтобы претендовать на власть, Берлага претендует на безвластие: он выдает себя за безумца, за нового Поприщина. В сумасшедшем доме он встречает самозванцев того же рода:

При виде посетителей больные проявили необыкновенную активность. Толстый мужчина скатился с кровати, быстро встал на четвереньки и, высоко подняв обтянутый, как мандолина, зад, принялся отрывисто лаять и разгребать паркет задними лапами в больничных туфлях. Другой завернулся в одеяло и начал выкрикивать: «И ты, Брут, продался большевикам!» Этот человек, несомненно, воображал себя Каем Юлием Цезарем. Иногда, впрочем, в его взбаламученной голове соскакивал какой-то рычажок, и он, путая, кричал: «Я Генрих Юлий Циммерман!»

– Уйдите! Я голая! – закричал третий. – Не смотрите на меня. Мне стыдно. Я голая женщина.

Между тем он был одет и был мужчина с усами (2: 157).

Общество самозваных сумасшедших, скрывающихся таким образом от властей, является пародийной утопией, где «можно все»:

– В Советской России, – говорил он, драпируясь в одеяло, – сумасшедший дом – это единственное место, где может жить нормальный человек. Все остальное – это сверхбедлам. Нет, с большевиками я жить не могу. Уж лучше поживу здесь, рядом с обыкновенными сумасшедшими. Эти, по крайней мере, не строят социализма. Потом здесь кормят. А там, в ихнем бедламе, надо работать. Но я на ихний социализм работать не буду. Здесь у меня, наконец, есть личная свобода. Свобода совести. Свобода слова (2: 160).

Как отмечает Ю. К. Щеглов, этот эпизод перекликается с воспоминаниями Швейка об идиллической свободе в сумасшедшем доме (2: 512), а также «в какой-то мере является ироническим эхом историй о революционерах, прятавшихся в психбольнице от преследований и ареста» (2: 509). Революционные мечты о свободе слова, совести и личности, таким образом, не только находят место в клинике для душевнобольных, но и служат – недолговременным – укрытием для бегства от власти, что указывает на парадоксальный характер такого самозванства. Ведь самозванец традиционно присваивает власть, самозваные же «сумасшедшие» присваивают утопию и прячутся в ней от власти.

Подобен Берлаге Паниковский, когда выдает себя за слепого. Его утопия – потерянный рай дореволюционного прошлого:

– Вот этими очками, – сказал он со вздохом, – я кормился много лет. Я выходил в очках и с палочкой на Крещатик и просил какого-нибудь господина почище помочь бедному слепому перейти улицу. Господин брал меня под руку и вел. На другом тротуаре у него уже не хватало часов, если у него были часы, или бумажника. Некоторые носили с собой бумажники.

– Почему же вы бросили это дело? – спросил Балаганов оживившись.

– Революция, – ответил бывший слепой. – Раньше я платил городовому на углу Крещатика и Прорезной пять рублей в месяц, и меня никто не трогал. Городовой следил даже, чтобы меня не обижали. Хороший был человек! Фамилия ему была Небаба, Семен Васильевич. Я его недавно встретил. Он теперь музыкальный критик (2: 111).

В «Золотом теленке» появляется и специфически советский тип самозванства, когда персонаж, в соответствии с эгалитарными лозунгами советского режима, выдает себя за представителя более «демократического» слоя, чем тот, к которому он принадлежит на самом деле. «Александр Дмитриевич Суховейко – в прошлом камергер двора его императорского величества, которого в квартире звали просто Митричем» (2: 126), выдает себя за малограмотного пролетария («простой мужик Митрич»):

– Что еще за параллель такая, – смутно отзывался Митрич. – Может, такой никакой параллели и вовсе нету. Этого мы не знаем. В гимназиях не обучались.

Митрич говорил сущую правду. В гимназии он не обучался. Он окончил Пажеский корпус (2: 127).

Но наиболее яркий и сложный пример самозванства этого типа представляет собой Александр Иванович Корейко – антагонист и во многом двойник Бендера. Недаром в финале «Золотого теленка» Александр Иванович и Остап Ибрагимович путешествуют, как два странствующих шейха. Корейко не уступает Остапу в изощренности трюков и в артистизме: крупномасштабные аферы он проворачивает с «честной советской улыбкой»; показательно и соревнование двух самозванцев в сцене первого визита Остапа к Корейко.

Самозванство Корейко также основано на «понижении ставок» – он настолько успешно выдает себя за «скромного советского мышонка», что сначала Остап не узнает подпольного миллионера в группе геркулесовцев, а затем упускает его в толпе противогазных харь (глава 23). Правда, в отличие от кухарки, которая, в соответствии с большевистским лозунгом, должна управлять Советским государством, Корейко обладает реальной экономической властью.

Как Фунту не знать «Геркулеса», если последние четыре отсидки были связаны непосредственно с этим учреждением! Вокруг «Геркулеса» кормилось несколько частных акционерных обществ. Было, например, общество «Интенсивник». Председателем был приглашен Фунт. «Интенсивник» получил от «Геркулеса» большой аванс на заготовку чего-то лесного – зицпредседатель не обязан знать, чего именно. И сейчас же лопнул. Кто-то загреб деньгу, а Фунт сел на полгода. После «Интенсивника» образовалось товарищество на вере «Трудовой кедр» – разумеется, под председательством благообразного Фунта. Разумеется, аванс в «Геркулесе» на поставку выдержанного кедра. Разумеется, неожиданный крах, кто-то разбогател, а Фунт отрабатывает председательскую ставку – сидит. Потом «Пилопомощь» – «Геркулес» – аванс – крах – кто-то загреб – отсидка. И снова: аванс – «Геркулес» – «Южный лесорубник» – для Фунта отсидка – кому-то куш.

– Кому же? – допытывался Остап, расхаживая вокруг старика. – Кто фактически руководил? (2: 150)

Ответ на вопрос Бендера очевиден, хотя и неизвестен Фунту: этот фактический руководитель всех операций – Корейко.