Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

трикстера. Практически в каждом жанре, в котором он работал, – в сатирических рассказах, пьесах, романах – появляется трикстер. Писатель с неизбежностью возвращается к этому типу, по-видимому, находя в нем ключ к самым разным аспектам советской (и не только!) культуры. Важно, что каждый раз трикстер приобретает у Булгакова новые черты и по-разному оценивается автором: достаточно перечислить таких заметных и не похожих друг на друга булгаковских трикстеров, как Шариков («Собачье сердце», 1925), Аметистов («Зойкина квартира», 1925), Кири-Куки («Багровый остров», 1927), Чарнота («Бег», 1926–1928), Мольер («Кабала святош», 1929), Жорж Милославский («Блаженство» [1934] и «Иван Васильевич» [1936]) и, наконец, целый ансамбль трикстеров – спутников Воланда в «Мастере и Маргарите». Различия между этими персонажами настолько велики, что сама попытка свести их к единому знаменателю может показаться натяжкой. Однако, как мы попытаемся доказать, именно единый, трикстерский, знаменатель позволяет увидеть за этими разнородными персонажами общую эстетическую логику.

Трикстер в ранней прозе

Ранние рассказы и фельетоны Булгакова, публиковавшиеся в «Гудке» и сатирических изданиях, кишат самыми разными ловкачами и жуликами. Эти персонажи очень похожи на героев Зощенко и Эрдмана – их прохиндейство прямо вытекает из невыносимых условий советского быта, из стремления улучшить свою жизнь, преодолевая всевозможные нелепости и рогатки советской системы. Но только некоторых из них можно определить как трикстеров. Это, прежде всего, Чичиков из «Похождений Чичикова» (1921) и «Лжедимитрий Луначарский» из «Золотых корреспонденций Ферапонта Ферапонтовича Капорцева» (1926). Эти два персонажа особенно замечательны тем, что аферы булгаковского Чичикова предвосхищают бизнес Корейко, а удачная авантюра «Лжедимитрия Луначарского» того же рода, что и самозванство детей лейтенанта Шмидта в «Золотом теленке». Что же отличает этих персонажей от остальных булгаковских жуликов?

Булгаковский Чичиков, прибыв из царства теней в нэповскую Москву, обнаруживает, что, во-первых, «куда ни плюнь, свой сидит» (2: 232)288, а во-вторых, никто Гоголя не читал и потому не узнает ни Чичикова, ни других гоголевских персонажей. Чичиков имитирует и преумножает во много раз аферы других героев Гоголя, встреченных им в советской Москве. Собакевич скандалами выбивает себе и семье повышенные пайки, и Чичиков не отстает:

Чичиков лишь увидел, как Собакевич пайками орудует, моментально и сам устроился. Но, конечно, превзошел и Собакевича. На себя получил, на несуществующую жену с ребенком, на Селифана, на Петрушку, на того самого дядю, о котором Бетрищеву рассказывал, на старуху-мать, которой на свете не было. И всем академические (2: 232).

Ноздрев проваливается на контрабанде, а Чичиков занимается «внешней торговлей» с присущим ему блеском. Но главное – его аферы поражают размахом, они подлинно спектакулярны. Чичиков получает огромные государственные кредиты, выдавая за свое «предприятие» памятник Пушкину на Тверском бульваре:

…подал куда следует заявление, что желает снять в аренду некое предприятие и расписал необыкновенными красками, какие от этого государству будут выгоды.

В учреждении только рты расстегнули – выгода, действительно, выходила колоссальная. Попросили указать предприятие. Извольте. На Тверском бульваре, как раз против Страстного монастыря, перейдя улицу и называется – Пампуш на Твербуле. Послали запрос куда следует: есть ли там такая штука. Ответили: есть и всей Москве известна (2: 233).

В качестве своих товаров он предъявляет склады ARA (American Relief Administration) – американской организации, занимавшейся помощью жертвам голода в Поволжье. Полученные в результате деньги он увозит на трех извозчиках.

Описывая аферы Чичикова, Булгаков создает монтаж из гоголевских мотивов и сюжетов, связанных с нэпом:

Дальше же карьера Чичикова приняла головокружительный характер. Уму непостижимо, что он вытворял. Основал трест для выделки железа из деревянных опилок и тоже ссуду получил. Вошел пайщиком в огромный кооператив и всю Москву накормил колбасой из дохлого мяса. Помещица Коробочка, услышав, что теперь в Москве «Все разрешено», пожелала недвижимость приобрести; он вошел в компанию с Замухрышкиным и Утешительным и продал ей Манеж, что против Университета. Взял подряд на электрификацию города, от которого в три года никуда не доскачешь, и, войдя в контакт с бывшим городничим, разметал какой-то забор, поставил вехи, чтобы было похоже на планировку, а насчет денег, отпущенных на электрификацию, написал, что их у него отняли банды капитана Копейкина. Словом, произвел чудеса (2: 235).

Мотив чуда, мистики, волшебства возникает и в рассказе о самозванце, успешно выдающем себя за брата Луначарского и назначенным новым начальником в провинциальную контору:

Мы к шоферу. Тот ухмыляется. Оказывается, прямо колдовство какое-то. Никакого Дмитрия Васильевича в Красноземске у председателя не ночевало. На прямом проводе, секретарь спрашивает, не разговаривал ли Луначарский – так прямо думали, что он с ума сошел. Секретарь даже на вокзал кидался, спрашивал, не видали ли молодого человека с одеялом. Говорят, видели с ускоренным поездом. Но только галстук не такой.

Мы прямо ужаснулись. Какое-то наваждение. Точно призрак побывал в нашем городе (2: 644).

Этот мотив также явственно маркирует спектакулярность трикстерского мошенничества. Спектакулярность эта тем отчетливее, что и Чичиков, и Луначарский резко выделяются на общем фоне хамства, грубости, «грязи и гадости… такой, о которой Гоголь даже понятия не имел» (2: 231). Чичиков «всех очаровал поклонами несколько набок и колоссальной эрудицией, которой всегда отличался» (2: 231). А о псевдо-Луначарском автор говорит: «Голос у него великолепный, интеллигентный… Молодой человек так скромно кашлянул. Вежливый… Оказался необыкновенно воспитанный…» (2: 642–643). И если Чичиков поражает масштабом своих афер, то Луначарский подкупает всех скромностью, вежливостью и деловитостью настолько, что сотрудники сами несут ему подарки – здесь, разумеется, Булгаков предлагает свою версию «Ревизора», а точнее сцены сбора взяток с городских чиновников:

Что тут было с секретарем и со всеми, трудно даже описать-такое восхищение. …Все собрались в восторге, что могут оказать помощь.

И вот список наших карьеристов:

1) Секретарь дал, смеясь, 8 червонцев.

2) Кассир – 3 червонца.

3) Заведующий столом личного состава – 2 червонца, мыло, полотенце, простыню и бритву (не вернул).

4) Бухгалтер – 42 рубля и три пачки папирос «Посольских».

5) Кроме того, брату Луначарского выписали авансом 50 рублей в счет жалованья (2: 643).

Как и все трикстеры, эти персонажи оксюморонны, но оксюморон заметен прежде всего на метауровне: при всей банальности афер Чичикова или Луначарского (см. книгу Фитцпатрик), их «цитатность» придает плутовству эстетическое значение. Плутовство этих персонажей становится эстетическим актом и уже поэтому трансгрессивно по отношению к нравам советских жуликов и приспособленцев. Неслучайно Чичиков появляется в советской Москве волею «шутника сатаны» (230), чем явно предвосхищает «Мастера и Маргариту»: их аферы, несмотря на прагматику, выглядят как возмездие советской системе, в которой бдительность сочетается с бюрократической слепотой («никто анкету не читал»), а грубость с подобострастием перед начальством. В этом смысле Булгаков в полной мере воспроизводит эффект, свойственный гоголевским трикстерам – Чичикову и Хлестакову, – которые совершают суд над обществом, не обладая никаким этическим превосходством над ним. К сожалению, в «Похождениях Чичикова» Булгаков не выдерживает этой логики, принимая на себя – автора – роль судьи, восклицающего (во сне): «Где миллиарды? Где народные деньги? Вор!! Взрезать его, мерзавца! У него бриллианты в животе!» (2: 241)

Плутовство как цитата, плутовство как эстетический жест – соответствуют трикстерской логике репрезентации репрезентации; воспроизведения, с непременной иронической дистанцией, доминантных дискурсов и риторик. Но этот принцип трикстерства имеет и негативное значение. Именно оно выходит на первый план в «Собачьем сердце» при изображении Шарикова – нового человека, появившегося в результате имплантации человеческого гипофиза собаке. Шариков демонстративно антиэстетичен, особенно по контрасту с изысканным интеллектуалом и «жрецом» Преображенским. В Шарикове совершенно нет спектакулярности – хотя он, безусловно, комичен как клоун, пародийно воспроизводящий властную идеологию и не