Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

Корейко тайно управляет «Геркулесом» как гарантом, помогающим предприятиям-однодневкам получать государственные кредиты. Перед нами крупный экономический воротила, обладатель многомиллионного состояния, сколоченного исключительно за годы советской власти, титан теневой экономики, остающийся скрытым за фасадом бессмысленного советского учреждения. Рядом с Корейко самозванцем выглядит директор «Геркулеса» Полыхаев, а его комическим двойником, в свою очередь, является зицпредседатель Фунт.

Таким образом, самозванство Корейко представляет собой полную инверсию традиционной модели: вместо того чтобы претендовать на власть, не имея на нее прав, этот персонаж притворяется безвластным, на самом деле обладая огромной властью. Правда, обладая этой властью, он не может позволить себе сводить девушку в кино, хотя в кармане у него лежит «десять тысяч рублей бумажками, достоинством по двадцать пять червонцев каждая» (2: 95). Потому что таким образом он нарушит конспирацию.

Ко всем этим персонажам в полной мере подходят характеристики самозванства, приводимые выше:

Внутренняя раздвоенность фигуры самозванца открывает возможность снять и еще ряд оппозиций – власти и социума, государства и общества, самодержавия и рабства <…> самозванец являет собой относительность обеих позиций283.

Если Корейко воплощает неразделимость экономической власти и безвластия, а Берлага и «слепой» Паниковский демонстрируют невозможность разделить утопию и безумие / мнимую слепоту, то Лоханкин, как видно по критическим реакциям, снимает оппозицию между сопротивлением и конформизмом. В известной степени метасамозванством является пример детей лейтенанта Шмидта: в нем снимается оппозиция между «старым» и «новым» – между традиционным самозванством (династические права на трон) и новым (наследники революционеров).

Однако никто из этих персонажей не является трикстером. Даже Корейко – при всей своей изощренности, в отличие от Остапа, Корейко «знал только две роли: служащего и подпольного миллионера. Третьей он не знал» (2: 93)284.

Остап также выступает как самозванец. Он не только самозваный сын лейтенанта Шмидта, но и самозваный лидер автопробега, а также самозваный «жрец (знаменитый бомбейский брамин – йог) – сын Крепыша – Любимец Рабиндраната Тагора Иоканаан Марусидзе» (2: 60). Остап несколько раз выступает в роли милиционера и – молчаливо – выдает себя за следователя, когда допрашивает «геркулесовцев». Самозваной является и его организация – «Рога и копыта». Остап, в отличие от других персонажей, легко меняет свои роли, он не зависит от них, а использует их ситуативно (а некоторые и вовсе не использует, держа про запас, – как роль жреца). В этом смысле он, конечно, гиперформативен, чем и возвышается над другими самозванцами.

Все эти роли объединены одним – они воплощают власть: политическую, технологическую, административную и, конечно, символическую. Но во всех случаях Остап убеждает и убеждается в том, что власть равняется спектаклю власти. Именно в разыгрывании спектаклей власти ему нет равных:

– …Машину, которая идет в голове пробега, нужно украсить хотя бы одним лозунгом, – сказал Остап.

И на длинной полоске желтоватой бязи, извлеченной из того же саквояжа, он вывел печатными буквами коричневую надпись:

АВТОПРОБЕГОМ – ПО БЕЗДОРОЖЬЮ И РАЗГИЛЬДЯЙСТВУ!

Плакат укрепили над автомобилем на двух хворостинах. Как только машина тронулась, плакат выгнулся под напором ветра и приобрел настолько лихой вид, что не могло быть больше сомнений в необходимости грохнуть автопробегом по бездорожью, разгильдяйству, а заодно, может быть, даже и по бюрократизму. Пассажиры «Антилопы» приосанились. <…> Сам командор весело щурился и задирал спутников (2: 60).

Остап призвал граждан к спокойствию, вынул из кармана записную книжку и, посмотрев на Паниковского, властно произнес:

– Попрошу свидетелей указать фамилии и адреса. Свидетели, записывайтесь!

Казалось бы, граждане, проявившие такую активность в поимке Паниковского, не замедлят уличить преступника своими показаниями. На самом же деле при слове «свидетели» все правдолюбцы поскучнели, глупо засуетились и стали пятиться. В толпе образовались промоины и воронки. Она разваливалась на глазах.

– Где же свидетели? – повторил Остап.

Началась паника. Работая локтями, свидетели выбирались прочь, и в минуту улица приняла свой обычный вид. <…> Убедившись, что улица очищена и что Паниковскому уже не грозит опасность, великий комбинатор ворчливо сказал:

– Бездарный старик! Неталантливый сумасшедший! Еще один великий слепой выискался – Паниковский! Гомер, Мильтон и Паниковский! (2: 113–114)

Вместе с тем власть, лишенная спектакулярности, фактически отсутствует. Именно в этом, думается, смысл финала романа. Став миллионером, Остап впадает в депрессию. Но причина ее не в том, что в стране победившего социализма Остапу негде потратить свой миллион – реализовать экономическую власть. Поскольку Корейко зримо представляет расцвет теневой экономики, этот аргумент не представляется убедительным. Бендеру нужен спектакль богатства – отсюда, например, его желание похвастаться миллионом перед студентами – соседями по поезду. Но «зрители» этого спектакля боятся принимать в нем участие – слишком он противоречит декларируемым основаниям советской власти. С этой точки зрения катастрофа на днестровском льду, когда Бендера грабят пограничники, восполняет нужду в спектакле власти – негативным образом, конечно:

Был момент, когда он стоял, прислонившись к дереву, и обрушивал сверкающее блюдо на головы нападающих. Был момент, когда у него с шеи рвали орден Золотого Руна и командор по-лошадиному мотал головой. Был также момент, когда он, высоко подняв архиерейский крест с надписью «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа», истерически выкрикивал:

– Эксплуататоры трудового народа! Пауки! Приспешники капитала! Гады!

При этом изо рта у него бежали розовые слюни. Остап боролся за свой миллион, как гладиатор. Он сбрасывал с себя врагов и подымался с земли, глядя вперед помраченным взором (2: 327).

Отчетливо театрально звучит и последняя фраза романа, обращенная к невидимому зрительному залу: «Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы» (2: 328).

Спектакулярность превращает сокрушительное поражение Бендера при попытке уйти из СССР в еще одно доказательство его королевского статуса: «чудом сохранившийся в битве орден Золотого Руна» (2: 327), который выдается только «особам королевской крови», окончательно размывает границу между «реальной» и самозваной властью. И если, как говорит Остап, «заграница – это миф о загробной жизни» (2: 296), то и фиаско при переходе румынской границы приобретает амбивалентное значение: это очередное воскресение неуязвимого трикстера.

Репрезентируя неотличимость власти от ее спектаклей, Бендер демонстрирует важнейший эффект самозванства: оно «лишь обнажает пустоту оснований, на которую опирается „истинная“ власть»285. Ильф и Петров писали роман в 1928–1931 годах, на фоне стремительного возвышения Сталина над всеми конкурентами. Возвышения, сопровождаемого пышными и страшными спектаклями власти, такими как первые показательные процессы над «вредителями» – Шахтинское дело (1928) и суд над Промпартией (1930), празднование юбилея Сталина в 1929 году, наконец, XVI съезд партии. Съезд, по-видимому, имел особое значение для авторов «Золотого теленка». На это указывает следующая деталь: Остап записывает дату, когда он начинает собирать материал в «дело» Корейко, – 25 июня 1930 года. XVI съезд открылся на следующий день – 26 июня 1930 года.

Этот съезд стал не только триумфом Сталина как главного и единственного наследника Ленина, не только ежедневным глумливым унижением так называемой правой оппозиции (Бухарин, Троцкий, Рыков) под «бурные и продолжительные» аплодисменты, но и утверждением окончательного и бесповоротного отказа от каких бы то ни было внутрипартийных дискуссий – отныне «провозглашение свободы политических фракций в партии» отождествлялось с троцкизмом: «ведь вслед за свободой политических группировок в партии должна прийти свобода политических партий в стране, т. е. буржуазная демократия»286. Проще говоря, этот съезд завершает восхождение Сталина к абсолютной власти287. В этом контексте трикстерская пародия спектаклей власти не могла не приобрести политический смысл, резонанс которого только возрастал со временем.

Глава 4

Трикстеры у Булгакова

Михаил Булгаков создал настоящую энциклопедию советского