Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

умеющий вести себя не трансгрессивно по отношению к культурным нормам интеллигентского дома Преображенского. Его шутовская, пародийная, телесно-перформативная репрезентация большевистской идеологии мотивирована тем, что перед нами, в буквальном смысле, человек-собака – то есть циник (и ни в коем случае не киник). Кроме того, Шариков безусловно лиминален, как существо, находящееся на границе между человеческим и животным миром. С лиминальностью связана и его оксюморонность: милый, добрый, хитроватый, но исполненный благодарности и обаяния пес Шарик («Шарик-пес обладал каким-то секретом покорять сердца людей» – 2: 150) оборачивается грубым, глупым, жадным и подлым Шариковым – как мы понимаем, под влиянием гипофиза Клима Чугункина, вора с пролетарским происхождением, осужденного на пятнадцать лет каторги «условно» и погибшего в пьяной драке.

К аналогичному пониманию приходит и Алексей Толстой в повести «Похождения Невзорова, или Ибикус» (1923). Елена Толстая отмечает, что главный герой «Ибикуса», «который замышлялся как еврейский нувориш, сделан русским „маленьким человеком“»289. В этой трансформации видится существо замысла Толстого. Еврейское происхождение героя было отброшено как возможное обоснование его исключительности, тогда как автору важно было показать, как безумные обстоятельства революции, Гражданской войны и эмиграции с железной необходимостью превращают скромного российского обывателя, лишенного трикстерских склонностей и талантов, во вдохновенного и в конечном счете удачливого самозванца и плута.

По этой логике, близкой и Булгакову, благодаря революции трикстер воплотил социальную норму существования – будучи персонификацией трансгрессии, он парадоксальным образом запечатлел границы новой обыденности. В этой новой лиминальной обыденности модернистский бунт против отцов-учителей превращается в банальный донос Шарикова, использующего для захвата жилплощади политические обвинения («приказал своей социал-прислужнице Зинаиде Прокофьевой Буниной… как явный меньшевик со своим ассистентом» [2: 203]).

Происходит эта трансформация в силу того, что обыденность пропиталась чертами лиминальности – именно это состояние Эренбург описывал как привыкание людей к войне, именно против нового быта – превратившего безбытность катастрофы в повседневность – были направлены проповеди Ивана Бабичева. Именно против этой новой нормы, определяемой термином «разруха», протестует Преображенский – и своим размеренным бытом, и своим знаменитым монологом.

Вместе с тем А. К. Жолковский обращает внимание на двойнические отношения Преображенского и Шарикова:

профессор, пользующийся симпатиями автора, выступает в качестве изощренного философа-провокатора, бросающего вызов господствующей идеологии; но он же – консерватор, сторонник status quo. A Шарикову, персонажу явно отрицательному, достается <…> выигрышная роль карнавального шута, нарушителя порядка290.

Двойничество Шарикова и Преображенского, по мнению ученого, укрепляется мотивами насилия и карнавальной трактовкой еды291.

Трикстер в советской культуре, как уже говорилось, однозначно воспринимается как привлекательный персонаж, тогда как Шариков столь же однозначно написан как герой, вызывающий отвращение и негодование автора и читателя. Но все-таки Шариков – тоже трикстер, недаром он наиболее полно соответствует модели трикстера, описанной К. Г. Юнгом почти через тридцать лет после создания «Собачьего сердца» в статье «О психологии образа трикстера», вышедшей в коллективной монографии 1956 года, с которой, собственно, и начинается научное изучение трикстера. По Юнгу, трикстер представляет собой отражение «абсолютно недифференцированного человеческого сознания, которое соответствует душе, едва оставившей животный уровень»292. Однако при этом трикстер также является «одновременно Богом, человеком и животным»:

Он и недочеловек, и сверхчеловек, бестия и божество, а самая главная и бросающаяся в глаза его черта – его бессознательность. <…> Он настолько не осознает себя, что даже в его теле нет единства: его руки дерутся друг с другом. Он отделяет от себя анус и доверяет ему выполнение определенного задания. <…> Из своего пениса он делает всевозможные полезные растения. Это демонстрирует нам его изначальную сущность Творца, ибо мир был создан из тела бога.

С другой стороны, он во многих отношениях глупее животных и постоянно попадает то в одну, то в другую нелепую ситуацию. Хотя он и не зол по-настоящему, он вытворяет самые жестокие вещи лишь из откровенной бессознательности и несвязанности <…> Трикстер – это примитивное космическое существо божественно-животной природы, с одной стороны, превосходящее человека благодаря своим сверхчеловеческим качествам, а с другой – уступающее ему из‑за своего неразумия и бессознательности293.

Этот набор характеристик действительно кое-что объясняет в логике «Собачьего сердца». Трансформация животного в трикстера проливает свет на разрыв между симпатичным псом Шариком и бездумным разрушителем Шариковым. Формула «Бог + человек + животное» вполне описывает Шарикова как синтез Шарика, Клима Чугункина и творческого гения профессора Преображенского («во время этих обедов Филипп Филиппович окончательно получил звание божества» [2: 147–148], «Профессор Преображенский, вы – творец!» [2: 164]). В этом синтезе, как доказывает Булгаков, побеждает Клим Чугункин, чьи черты активируют худшие свойства животного (бессознательного) и полностью вытесняют «супер-эго» рациональности, воплощенной Преображенским.

Преображенский, а вслед за ним и постсоветский читатель видит в Шарикове лишь недочеловека:

– Вы стоите на самой низшей ступени развития, – прокричал Филипп Филиппович, – вы еще только формирующееся, слабое в умственном отношении существо, все ваши поступки чисто звериные, а вы в присутствии двух людей с университетским образованием позволяете себе с развязностью совершенно невыносимой подавать советы космического масштаба и космической же глупости о том, как надо все поделить, и вы в то же время наглотались зубного порошку!.. (2: 184–185)

Однако в этом трикстере несомненны и черты «божества». Дело лишь в том, что демиургические свойства трикстера переведены Булгаковым на язык политики, и примитивные рефлексы человека-собаки представлены в повести как строительный материал, из которого создается (усилиями Швондера и ему подобных) новое советское мироздание.

Наконец, юнговская концепция трикстера также проливает свет на двойнические отношения, связывающие Шарикова и Преображенского («спасителя»): и тот и другой претендуют на роль мессии, принесшего спасение человечеству. Правда, если мессианство Преображенского представлено как концентрированное выражение модерности с ее властью науки, то мессианское послание Шарикова, напротив, состоит в полном отказе от каких бы то ни было ограничений, предполагаемых современной цивилизацией: «Все у вас как на параде <…> Мучаете себя, как при царском режиме» (2: 182).

Конечно, Преображенский – не трикстер. Если Шариков, как и положено трикстеру, воплощает хаос («разруха»), то Преображенский стоит за порядок – дореволюционный, цивилизационный, культурный. За хаосом в сознании и поведении Шарикова мерцает концепция модерности, которую Булгаков считает доминирующей после большевистской революции, – именно на нее обращена его сатира, именно поэтому трикстер в «Собачьем сердце» окрашен в негативные тона. Однако двойнические отношения между Шариковым и Преображенским подрывают бинарную оппозицию между порядком и хаосом, между божеством (науки) и его комической тенью.

И хотя Шариков выглядит как исключение на фоне других булгаковских трикстеров, на самом деле «Собачье сердце» задает парадигму трикстерского дискурса у этого писателя. Фактически во всех своих значительных произведениях Булгаков заново изобретает коллизию король/шут, и его трикстеры – это, как правило, придворные шуты. Сам спор между Преображенским и Шариковым о порядке и разрухе напоминает комедийно-серьезные споры между королем и шутом у Шекспира. Аметистов из «Зойкиной квартиры» – шут при «королевской чете» Зойки и Обольянинова. Дымогацкий – Кири-Куки – шут при всесильном цензоре Савве Лукиче. Мольер из «Кабалы святош» обречен на роль шута при короле Людовике. В «Иване Васильевиче» пара короля/шута явлена наиболее гротескно – это Бунша, по-шутовски заменяющий царя Ивана Васильевича, и при нем умный шут (и вор) Жорж Милославский. Казачий генерал Чарнота из «Бега» может быть понят как шутовской двойник мрачного короля – белого генерала Хлудова. Наконец, в «Мастере и Маргарите» роль Коровьева и Бегемота как шутов при Воланде объявлена прямо и открыто, а сам Воланд выступает как король-философ, обосновывающий проказы своих шутов.

Как отмечалось выше, если дурак невольно подрывает власть тем, что не понимает ее языка, то шут, наоборот, понимает его слишком хорошо, но добивается успеха, трансформируя общепринятый язык в новый, непонятный