Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко

Глава 19

…В гараже было темно

Горьковский автозавод, 2 мая 1945 года

В кабинете начальника спецотдела ГАЗа Ратаенко работал радиоприемник. Громкий, торжественный голос диктора заполнял собой весь небольшой кабинет:

«Войска 1-го Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза Жукова, при содействии войск 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза Конева, после упорных уличных боев завершили разгром Берлинской группы немецких войск и сегодня, 2 мая, полностью овладели столицей Германии городом Берлин – центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии. Берлинский гарнизон, оборонявший город, во главе с начальником обороны…». Услышав стук в дверь, Ратаенко выключил приемник и, усевшись за стол, произнес:

– Войдите.

На пороге комнаты появился Вениамин Самойлов. Его успевшее загореть на раннем апрельском солнце лицо выглядело утомленным и помятым. Глаза с неприязнью смотрели на хозяина кабинета. Вполне понятно: и так день тяжелый, а тут еще после отбоя вызывают к особисту. «Но вины за собой явно не чувствует, – отметил Ратаенко. – Взгляд неприязненный, но не растерянный, не недоумевающий».

– Добрый вечер, – сдержанным голосом произнес Самойлов. – Вызывали?

– Да, присаживайтесь.

Самойлов уселся на стул, стоявший напротив стола Ратаенко. Обычно люди, сидевшие там, быстро начинали ерзать, суетливо перекладывать с места на место кисти рук, почесываться, трогать нос, лоб или волосы. Или напротив, сидели с подчеркнутым ухарством, подбоченясь – мол, возьми-ка меня за рупь двадцать. Этот же сидел спокойно, чуть ли не равнодушно. Ратаенко взял со стола личное дело Самойлова, листанул. Нужды в этом никакой, просто хотелось немного потомить визитера ожиданием.

– Вы ни о чем не желаете мне рассказать, Вениамин Федорович? – наконец устало произнес Ратаенко, откладывая дело в сторону.

Тот пожал плечами:

– Да вроде нет.

– Так «вроде»? Или нет?

– А в чем дело, собственно? – поинтересовался Самойлов.

Ратаенко помедлил. Сколько раз ему приходилось слышать этот вопрос! Чаще всего его задавали с вызывающей, высокомерной интонацией. И как же меняются люди после того, как им объясняли, в чем дело… Он вздохнул.

– А дело, собственно, в том, что вы в последнее время неоднократно допускали в частных разговорах антисоветские высказывания. В частности, утверждали, что в Советском Союзе у художника нет свободы творчества. Скажете, нет?

Самойлов молчал. Во внешнем облике его вроде бы ничего не изменилось, но владелец кабинета сразу же понял, что попал в цель. Человек, который подвергся необоснованным подозрениям, спокойно, без всякого волнения поясняет ситуацию и тем самым подозрения с себя снимает. Если же человек молчит либо, наоборот, подчеркнуто бурно и эмоционально отвергает обвинение – значит, точно нечист.

– И это при том, что при разработке «Победы» никто и ни в чем вас не ограничивал. Как же так? Пользуетесь полной свободой творчества и говорите, что ее у вас нет?

– Я говорил в более широком смысле… – подавленно ответил Самойлов.

– В каком же? Поясните.

– В том смысле, что у нас все должно быть подчинено одной идее, а шаг влево, шаг вправо – уже извините, мы вас не понимаем… Если станешь лепить по клеточкам портреты вождей – процветешь, а начнешь работать как душа велит – пиши пропало.

– Но ведь вы художник автомобильных кузовов, – возразил Ратаенко. – Портреты от вас лепить никто не требует. И машину вы нарисовали лучшую в мире, об этом уже весь завод знает. Вы ведь работаете именно так, как душа велит! В чем же ваша несвобода?

Самойлов вздохнул, тоскливо посмотрел на Ратаенко.

– Я не о себе говорил… И, если вы сами этого не чувствуете, как я вам объясню?

Ратаенко молча вышел из-за стола и присел на его краешек, напротив Самойлова. Ему очень не хотелось говорить то, что предстояло сказать. Но обойтись без этого, увы, невозможно.

– Я знаю о ваших тяжелых бытовых условиях, – тихо начал он. – О том, что вы болезненно переживаете свою материальную зависимость от жены. О гибели единственного друга Бориса Гущина на фронте в августе 44-го… Но вы здесь сейчас столько успели наговорить, что этого вполне хватит на вашу долгую поездку в дальние края, где вам, в лучшем случае, придется потолки в бараках расписывать. Вы понимаете, что вы своей болтовней топите не только себя и жену, но и свой коллектив, и главного конструктора, который вам как отец родной?

Самойлов продолжал молчать. Но это было уже другое молчание. Когда Ратаенко упомянул жену и погибшего друга, в его глазах заплескался откровенный ужас. Откуда? Ох, и наивные же вы, люди, любящие болтать!

– Я мог бы посоветовать вам отучаться говорить то, что думаете. – Голос Ратаенко сделался жестким. – И переставать жить иллюзиями. Но, похоже, поздно. Мне очень жаль, что к своим тридцати годам вы так и не поняли, что наша свобода вот здесь, – он ткнул пальцем себе в лоб, – а не вокруг нас. Я долго не докладывал о вашем поведении, Самойлов, но теперь вынужден. Свободны. Пока.

* * *

Как Самойлов оказался перед воротами заводского гаража, он и сам не помнил. Долго сидел в зале КЭО, потом блуждал по территории, бессмысленно останавливался, глядя на здания корпусов и цехов… Кажется, сидел в заводском буфете. Машинально отвечал на приветствия знакомых. И снова куда-то брел, бесконечно прокручивая в голове разговор с начальником заводского спецотдела.

Конечно, ему стоило бы вести себя более осмотрительно. Не делиться такими мыслями с кем попало… Да ведь не с кем попало! Более-менее близких людей у него на заводе всего двое. Выходит, кто-то из них? Но зачем, с какой целью? Или – сам Главный? Ведь тогда, в памятный вечер, когда он показывал дома у Липгарта эскизы «Победы», тот прямо предостерег его: не болтай. Значит, откуда-то знал. Но ведь тот, кто предостерегает, тот хочет предостеречь, а не погубить. Да и не такой Липгарт, чтобы губить подчиненных. Значит, кто-то из тех двоих…

«Свободны. Пока… Придется потолки в бараках расписывать». Понемногу вся словесная шелуха из головы выветрилась, остались только эти три фразы. Разве в бараках расписывают потолки? И почему «свободны», почему сразу не задержали? Ах, ну да – ему же надо доложить куда следует, и к тому же, может, есть указание не омрачать арестами предстоящий праздник Победы, может, подождут пару дней, и уже тогда… А что тогда станет с женой? Конечно, в последнее время отношения разладились вконец, но все же клеймо члена семьи врага народа сломает ей жизнь. Свободны. Пока…

– Вениамин Федорыч, вам к «Победам» надо? – раздался над ухом чей-то веселый голос.

Самойлов вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял улыбающийся