Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко

Липгарт наполнил рюмку Анны Панкратьевны ее любимым кагором «Узбекистон», обвел примолкших коллег глазами:

– Давайте за то, чтобы все вернулись. Эта машина – для них… За Победу. Общую.

* * *

…Еще через три часа директор и главный конструктор ГАЗа стояли вдвоем на загроможденной грязной посудой кухне. Веселый гул голосов доносился приглушенно, издали. А здесь было тихо и тянуло ноябрьской пасмурной свежестью из форточки.

– …В общем, по гамбургскому счету ты сам доволен?

Андрей Александрович вздохнул, помял рукой лицо.

– Ты знаешь, у меня такое ощущение, что за эти месяцы глаз замылился. Сейчас нужно какое-то время… Остыть, со стороны посмотреть. Глушитель ни черта не годится, сажей забился за день. – Он досадливо поморщился: и ведь доверился Лещуку… А все Кригер с его добротой! – Цвет невыигрышный. Надо попробовать сочетание двух цветов. Но одно знаю точно, Иван Кузьмич: нужен второй двигатель. Четырехцилиндровый.

– Зачем? – коротко осведомился Лоскутов.

– Дешевле и проще в производстве, но главное – экономичнее. «Четверка» будет есть десять литров на сто километров. «Шестерка» сейчас ест пятнадцать.

– Ты думаешь, на этом основании машину могут зарубить? – осторожно предположил Лоскутов.

– Не знаю. Но нутром чую, что подстраховаться надо. Я сразу два варианта Акопову предлагал, он тогда сказал – не надо, запускайся с «шестеркой». Но Акопов высоко сидит, далеко глядит, а мы-то с тобой на месте. Это как Суворов говорил: я командую вправо, ты на месте видишь, что нужно влево – меня не слушай… Вопрос экономии на первый план вылезет, вот попомни мое слово.

– Ничего себе подстраховка… – недовольно протянул директор. – Еще один мотор, еще один цикл испытаний…

– Ну как «еще один», – пожал плечами Липгарт. – Два цилиндра убрать, картер штампануть заново, валы перековать, головку и блок перелить. Пока из чугуна, в серию дадим алюминий. Вот и все. Мозохин и Шнейдер все сделают.

– А если потом выяснится, что и с одной «шестеркой» все было бы в порядке?

– Ну, вот тогда и сделаешь оргвыводы. А пока разреши сделать вариант с «четверкой».

Директор раздраженно постучал пальцами по оконному стеклу.

– Слушай, а раньше ты никак не мог свое мнение перед наркомом отстоять? На стадии, так сказать, проектирования?

– Иван Кузьмич, иногда ошибаются даже очень талантливые люди, – полушутливо отозвался Липгарт. – Вот как я.

– А если ты и сейчас ошибаешься?

– Сейчас – точно нет. Без дураков… Ну вот скажут на смотринах в Кремле – хорошая машина, вот только одна беда: жрет много. И что мы ее тогда, на металл порежем? – Липгарт помолчал и тихо попросил: – Выручай, Иван Кузьмич.

Лоскутов отозвался долгим тяжелым взглядом.

– Да мне не привыкать…

* * *

…Стоял жаркий июль 1941-го. Уже месяц как бушевала война. Горький находился в глубоком тылу, и на него пока не сыпались бомбы с немецких самолетов. Но то, что прежняя жизнь закончилась бесповоротно, поняли уже все. Каждый день с вокзала уходили поезда, увозя новых призывников, военкоматы осаждали добровольцы, по улицам лязгали гусеницами новенькие «тридцатьчетверки», которые уже месяц как выпускал завод «Красное Сормово». А на товарной станции ночами на платформы грузили другую военную продукцию горьковчан – от подводных лодок «Малютка» и истребителей ЛаГГ-3 до парашютов, палаток и обуви…

Директор ГАЗа работал за столом с документами. Всего чуть больше месяца назад прошло в этом кабинете самое короткое совещание за всю его историю. Повторили то, что постановил митинг у проходной: завод переходит на круглосуточный график, две смены по двенадцать часов. Самого Лоскутова новость о начале войны застала… в реке, во время купанья. Воскресенье же! То воскресенье надолго стало последним выходным днем…

В первый же день войны партком и завком комсомола начали осаждать сотни желающих уйти на фронт добровольцами. Заявления писали на чем угодно – оторванных от газет полосках бумаги, бланках нарядов. Лоскутов отчетливо помнил, как секретарь завкома комсомола показал ему одно такое заявление: «От работницы-комсомолки теплоэлектроцентрали Воробьевой Антонины Яковлевны. Прошу зачислить меня в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Два моих старших брата служат в РККА, отец подал заявление о добровольном зачислении его на фронт. Вся моя семья держит в руках винтовки. Я не хочу отставать от братьев и отца, я желаю грудью встать на защиту Родины. Будем бить врага всей семьей».

Сколько таких добровольцев и доброволиц дал ГАЗ фронту! Многие были награждены орденами и медалями за доблесть на поле боя. В легенду вошло имя гвардии красноармейца Юрия Смирнова, который, попав в плен, не выдал военной тайны, был замучен гитлеровцами и посмертно стал Героем Советского Союза. До того, как уйти на фронт, он трудился на ГАЗе…

А те, для кого фронтом стал родной завод, работали буквально на износ. Все комсомольцы ГАЗа стали «двухсотниками», то есть решили давать не меньше двухсот процентов плана. Многие осваивали смежные профессии, становились многостаночниками. В спешно созданных стахановских школах опытные рабочие передавали мастерство новичкам – недавним выпускникам фабрично-заводских училищ, домохозяйкам, подросткам.

На столе коротко затрещал телефон внутренней связи. Сняв трубку, Лоскутов услышал взволнованный голос секретарши. Визитер, который вошел в приемную, действительно был на заводе нечастым гостем. И его появление ничего хорошего не предвещало.

– Зови, – кратко ответил директор, вешая трубку.

Начальник областного управления Наркомата госбезопасности капитан ГБ Питовранов был вызывающе молод даже на фоне молодых управленцев предвоенного времени – ему было всего двадцать шесть. Рослый черноволосый красавец, которому очень шла ладная форма с тремя «шпалами» в краповых петлицах. Войдя в кабинет, он по-военному прищелкнул каблуками сапог.

– Здравствуйте, товарищ директор.

– Здравствуйте, товарищ капитан, – отозвался Лоскутов, вставая из-за стола и пожимая руку Питовранову. – Чем обязан?

– Есть распоряжение насчет ваших сотрудников Липгарта А. А. и Кригера А. М. Как лиц немецкой национальности – в двадцать четыре часа в Казахстан вместе с семьями.

– Что-о-о? – протянул Лоскутов.

– Сами понимаете, инициатива не моя, – развел руками Питовранов. – На основании распоряжения наркома. Так что…

На несколько мгновений Иван Кузьмич застыл, затем решительно повернулся к столу, снял трубку телефона, одновременно указывая Питовранову на стул. Тот уселся с недоуменным видом.

– Личные дела Липгарта и Кригера быстро ко мне.

Трубка легла на рычаг. Лоскутов не спеша отошел к окну, посмотрел во двор, где сотрудники КЭО отрабатывали на мешках штыковые удары – с началом войны для всех сотрудников были введены курсы боевой подготовки.

– Иван Кузьмич, я понимаю ваши чувства, но… – начал было Питовранов.

– Евгений Петрович, – спокойно, не глядя на визитера, прервал его Лоскутов, – у меня там на столе три постановления Государственного Комитета Обороны.