Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко

охранник с ППШ на плече. После авианалетов 1943-го ГАЗ охранялся внутренними войсками НКВД, и сейчас вид краповых погон веселого ефрейтора словно был дополнительным напоминанием о том, что скоро предстоит Самойлову.

– Да, надо, – с трудом, будто преодолевая себя, проговорил он. – А можно?

– А чего ж нет? – Охранник сноровисто загремел замком. – Вы только недолго, ладно?

– Я на минуту.

…В гараже было темно, пахло обычными гаражными запахами – бензином и холодным металлом. Чуть поодаль горбились высокие силуэты грузовиков – ГАЗ-51 и его полноприводного варианта ГАЗ-63. А сразу у входа стояли две «Победы» – черно-серая, шестицилиндровая, и бежевая, четырехцилиндровая. Падающий из полуоткрытой двери свет придавал машинам загадочный облик, словно они знали что-то очень важное, но молчали об этом.

Самойлов медленно подошел к самой первой «Победе», черно-серой. Ласково провел рукой по холодной покатой крыше. В памяти мгновенно вспыхнуло: вот он берет карандаш и проводит на бумаге самую первую линию, линию «спины»…

Сколько сил придавала ему эта мечта! И вот все закончилось. Мечта воплотилась в холодный, молчаливый набор деталей, в который можно залить бензин и поехать. А совсем скоро ее можно будет просто купить в магазине, словно сковородку… Конец мечты.

– Спокойной ночи, – тихо пожелал он своей машине и пошел к выходу.

Охранник, запирая дверь гаража, весело крикнул ему вслед:

– С днем взятия Берлина, Вениамин Федорыч! Все, теперь уже полный капут им! Не сегодня, так завтра сдадутся как миленькие

* * *

На тумбочке рядом с постелью затрещал телефон. Звонок пришелся на самую середину тревожного, мутного сна, и какие-то секунды Липгарт соображал – звонят во сне или уже наяву? Нащупал на тумбочке часы – три часа ночи.

– Липгарт у аппарата.

Анна Панкратьевна подняла голову от подушки.

– Что?!

Это было сказано таким голосом, что жена встревоженно схватила мужа за плечо. Андрей Александрович бессильно опустил руку с трубкой.

– Что? Случилось что-то?

– Случилось, – тусклым голосом отозвался Липгарт. – Самойлов повесился.

– Господи… Когда?

– Не знаю. Нашли только что.

* * *

В коридоре второго этажа серого Бусыгинского дома царила суета. У двери комнаты Самойловых толпились тихо переговаривавшиеся люди. Резко выделялись синими гимнастерками двое офицеров милиции. Чуть в стороне, сидя на корточках спиной к стене, взахлеб рыдала темноволосая молодая женщина в ночном халате – жена Самойлова…

Запыхавшийся Липгарт нашел в толпе взглядом Ратаенко, схватил его за руку и отволок в сторону.

– Что вы ему сказали?

– Откуда вы знаете?

– Интуиция… Так что именно?

– Ничего особенного. Пытался вразумить…

– Все получилось. Молодец, мать твою!

Он резко оттолкнул от себя начальника спецотдела и бросился к комнате, у дверей которой толпились люди. Вышедший из дверей Кригер перехватил его.

– Андрей Александрович, не надо туда… Там медики.

– Толя, это я виноват, – хрипло выговорил Липгарт.

Кригер оглянулся на милицейских офицеров.

– Тише! Вы тут при чем?

– Это я виноват, – повторил Главный. – Не уследил…

Кригер встревоженно всматривался в лицо Липгарта. Оно прямо на глазах становилось белым…

– Врача! Врача сюда, быстро! – услышал Главный резкий голос Кригера…

* * *

Хоронили Самойлова 5 мая, перед самой Пасхой. А 11-го – поминки, девять дней.

Свежий холмик на кладбище завалили цветами. На простой черной табличке написали белой краской: Самойлов Вениамин Федорович. 1915–1945. Конструкторская группа приехала сюда в полном составе, на двух «Победах». Сейчас обе машины стояли «лицом» к могиле, словно молча прощались с тем, кто придумал их облик. И Главный, тяжело нагнувшись, сам положил к черной табличке алые маки из своего цветника. Все знали, что к цветам Липгарт относится придирчиво, внимательно и ревниво, даже, пожалуй, более ревниво, чем к автомобилям. И то, что он сам срезал и привез на свежую могилу маки из своего сада, разбитого во дворе коттеджа, говорило очень и очень многое.

Молча разлили по стаканам привезенную с собой «Московскую», выпили не чокаясь. Два дня назад так же пили в КЭО на рабочих местах, когда услышали о победе. Новость сообщил по радио Левитан в ночь с восьмого на девятое мая, в 2 часа 10 минут, и после этого уже никто ни в Горьком, ни в Приокском Поселке, ни на заводе не ложился спать. Люди бегали друг к другу в гости, поздравляли, пели, кричали, плакали, смеялись, обнимались, выносили во дворы патефоны и устраивали танцы. Девятое мая было объявлено на заводе выходным днем. И только у них, липгартовцев, было тяжело на душе. Все чувствовали свою вину в непонятном, жутком уходе младшего коллеги. И какая страшная, жестокая ирония – делал машину, названную в честь Победы, и ушел из жизни в день взятия Берлина!

Всем было вдвойне больнее от того, что это самоубийство не первое в коллективе. Все помнили, как четвертого января 1942-го на заводе повесился заместитель Липгарта Евгений Агитов, создатель гоночного автомобиля ГЛ-1, уникальный моторщик, переводивший размерность американского «Флэтхэда» из дюймовой в метрическую систему. В предсмертной записке было сказано: «Я творчески иссяк». Конечно, Самойлов знал об этом случае…

Главный догадывался о том, что могло терзать Самойлова и довести его до петли. Не только ночной вызов к Ратаенко, который, в общем, нормальный мужик и никого на заводе не «топил», скорее наоборот. Самойлова глодала вина за то, что он, молодой и здоровый, сидит в тылу; что-то неладное было, по-видимому, и в семье… И главное, с того момента, как «Победа» перестала быть рисунком, эскизом, Самойлов словно погас. Его вымысел, его дерзкая, ни на что не похожая греза стала реальностью, явью, и больше не принадлежала ему. Она ушла в руки моторщиков, кузовщиков, интерьерщиков, ее гоняли по грязи и булыжнику… А скоро ее начнут штамповать десятками и сотнями тысяч, словно кастрюлю, и уникальное произведение превратится в ширпотреб. Сам художник больше ничего не мог к ней добавить, он был не нужен. Да, в чем-то Липгарт понимал Самойлова.

И все же на нем, на Главном – ответственность за этот уход. Проглядел. Нужно внимательнее, бережнее относиться к сотрудникам. Не у всех все благополучно, не для всех любимая поговорка Липгарта «Умирать надо в хомуте» – аксиома. И не все знают, что самоубийство – это величайший грех.

Бутылка водки закончилась. Не пили только Кригер и Вассерман, им предстояло вести машину. Липгарт, скрипя кожаным плащом, нагнулся, поправил ленту с надписью «От коллег и друзей» на большом венке.

– Ну что, поехали, орлы?

Глава 20

Исторический момент

Горьковский автозавод, 17 июня 1945 года

Перед зданием заводоуправления выстроились в ряд четыре машины – черно-серая и бежевая «Победы»,