Соткана солью - Полина Раевская

Это только на пьяную голову и в лихорадке эмоций все всегда легко, а вот так – сплошная неловкость. И почему нельзя быть вечно пьяным?

Словно в ответ на мои мысли Богдан ухмыляется и, неожиданно подойдя вплотную, заключает мое оторопевшее лицо в ладони.

– Вредина, – шепчет он с улыбкой и, на миг замерев в миллиметре от моих губ, проводит по ним кончиком языка, отчего перехватывает дыхание и, сердце, будто перестает биться.

Растерявшись, не знаю, что сказать, сделать. Глупо хлопаю ресницами и возмущенно открываю рот, не в силах осознать такую беспардонность. Долгов не в счет, он был мужем и многие его выходки воспринимались через призму супружества. Боксерик же чужой, а все равно плевать хотел на личные границы.

Наклонившись, целует. Медленно, вплетая пальцы в мои спутанные бризом волосы, ласково гладя затылок и мой язык своим, заставляя поплыть.

Поцелуй Красавина на сей раз другой. Не тот, что укус и ожог, не выстрел злости, не взмах клинка задетого самолюбия. Нет. Настоящая нежность, патока, бархат, томление, от которого все мое показное недовольство и спесь рассыпаются в пыль.

Ее сразу же уносит в океан, и я не выдерживаю, отвечаю: толкаюсь навстречу языком и едва сдерживаю стон от прошибающего насквозь томительно-сладкого удовольствия, чувствуя мимолетную улыбку на пухлых губах, которые тут же жадно втягивают мой язык и начинают ритмично посасывать.

Задрожав, хватаюсь за широкие плечи, боясь упасть, голова кружится и меня слегка ведет, но сильные руки тут же обхватывают за талию и прижимают к себе так плотно, так крепко, что бросает в жар и из перехватившего спазмом горла рвется что-то неконтролируемое.

Собственный стон режет слух, и становится так стыдно, что я тушуюсь. Пытаюсь сомкнуть губы, отстраниться, но Богдан не позволяет. Подхватывает меня, отчего я теряю мюли и, спустя пару шагов, впечатав в дверцу машины, целует глубже, лижет губы, с оттяжкой всасывая, местами задевая зубами и тут же проходясь по этому месту языком. Горячие ладони сползают на ягодицы и с силой сжимают, гладят, мнут. Так нагло, развязно, собственнически. Красавин вплавливает меня в свое разгоряченное, возбужденное тело и глухо мычит, показывая, что это нормально, что ему тоже нравится, что он тоже хочет.

И все… мой разум окончательное плывет. С новой жаждой сама вновь толкаюсь языком в мятно-сладкий рот и прижимаюсь еще крепче, буквально висну на напряженной шее, потираясь о крепкий стояк. Вульгарно, бесстыже, настойчиво. Потому что тоже хочу. Хочу дико, нестерпимо, как никогда.

Богдан хрипло стонет, посылая по телу горячую судорогу, что тягучей волной возбуждения разливается между ног. Я судорожно втягиваю воздух. Все во мне горит, полыхает пожарищем. Красавин отрывается от моих губ, соскальзывая на шею. Ласкает ее вздохом, взглядом, языком, слизывая бегущие по коже мурашки наслаждения, горячая ладонь обжигает бедро в вырезе юбке и медленно поднимается туда, где уже все готово и влажно ждет. Я задыхаюсь, растекаясь по двери джипа, словно растопленный мед по горячей ложке.

– Надо остановиться, – слышу, будто сквозь вату горячий шепот. – Я пиздец, как хочу тебя, Капустка, но ты ведь у меня славная девочка, да? С тобой так нельзя.

Я качаю головой, сама не зная, то ли соглашаясь, то ли нет. Красавин смотрит жадным, потемневшим до черноты взглядом и меня ломает от жажды большего. Тянусь сама к зацелованным губам, на которых баючится бесноватая улыбка, и мы снова целуемся, как сорвавшиеся с цепи. Мокро, глубоко сплетаясь языками, пока мой жакет не оказывается расстегнутым и пышущее вожделением тело ни пронизывает холодным ветром, вызывая лихорадочную дрожь.

Всхлипываю, и Богдан замедлив поцелуй, с чмоком и тянущейся ниточкой слюны, которую он тут же слизывает, отрывается от моих губ.

– Пойдем, – выдыхает он хрипло, загнанно дыша и, взяв меня за руку, ведет куда-то на пляж, а не на пирс, как собирался ранее. Я же, будто пристукнутая, иду следом абсолютно безропотно. Босая, растрепанная, забывшая враз обо всех “но”, пока Красавин не начинает раздеваться прямо на ходу.

– Ты что творишь? – оглянувшись на сидящих неподалеку людей, спрашиваю ошарашенно, когда он бросает кепку и толстовку на песок, а следом стягивает футболку и штаны, являя миру свое идеальное, выпестанное годами тренировок, тело и откровенный, натянувший белые боксеры, стояк.

– Пойду, охлажусь. Или охладюсь? – задумавшись на мгновение, тут же отмахивается Богдан едва слышным “пофиг” и, ни капли не смущаясь своего состояния, предлагает. – Хочешь со мной?

Он смотрит насмешливо, выставляя себя напоказ, вынуждая смущаться за двоих, полыхать топлено-клубничным румянцем, отводя глаза и поджимая зацелованные губы.

– Декабрь, – возвращаю недавнее напоминание ломким, как пересохшее от жары сено, голосом.

– Вода все равно теплая.

Я мотаю головой, молясь всем богам, чтобы боксерик поскорее скрылся. Люди ведь смотрят!

– Ладно, не ходи. А то снимешь свою броню и я тебя точно трахну, – звучит настолько самоуверенно, что не съязвить “Да кто тебе позволит?” – просто грех, но в том и соль, что “славная девочка” уже чуть не согрешила и теперь в шоке от самой себя.

Что это вообще было? Куда меня понесло? Почему рядом с этим мальчишкой напрочь отказывают тормоза? Будто мне снова пятнадцать, когда Огонечик еще горел и мечтал.

Словно читая мои мысли, Красавин продолжает дразниться:

– Или ты все-таки готова заняться любовью с самым горячим парнем Санта-Моники?

Это звучит настолько забавно и как-то так по-свойски нелепо, что невольно вырывается смешок, и все то неосознанно-стыдное, накатившее после поцелуя, выпускает из своих тисков.

– Я-то готова, а ты почему его не привел? – собрав свои размякшие мозги, утираю нос нахалу и, наконец, обретаю почву под ногами, вползая змейкой в привычно-ироничную шкурку под рокочущий смех Красавина, обращающий на себя взгляды.

– Иди уже, – цежу сквозь зубы, сгорая от неловкости.

Боксерик хмыкает, но ничего не говорит, салютует со смешком и трусцой бежит к океану.

– Юху, – по-мальчишески-задорно бросается он навстречу разбушевавшемуся, бородатому прибою и, вынырнув где-то позади первой волны, сильными, быстрыми движениями плывет вглубь океана кролем. Волны сегодня большие, накатывают одна за другой, но Красавин не позволяет себя отбросить, умело подныривает в самый последний момент, за секунду до того, как водяной, гигантский вал с белым гребнем обрушится на него оглушающей стеной, отчего сердце замирает и хочется прокричать: “Что ты творишь, идиот, чего выжидаешь?!”. Ведь, если волна рухнет сверху, мало не покажется. Ладно, просто оглушит, но если шарахнет об дно, костей не соберешь, а то и шею сломаешь. Сколько таких смельчаков по незнанию и глупости становились инвалидами?

Однако, это явно не