Соткана солью - Полина Раевская

– Анри, прости, пожалуйста! – повернувшись к нему, с приклеенной улыбкой спешу отвлечь и предотвратить назревающий скандал. – Я совсем забыла, что у меня встреча. Такой замечательный вечер получился, и просто вылетело из головы…

– Лори, ну что ты…

– Я позвоню тебе и договоримся о встрече. Прости, пожалуйста, что так все в спешке, но у меня у сына проблемы на тренировке и… в общем, мне пора, я и так заставила человека ждать. Прости! – тараторю на немыслимой скорости и выскакиваю из машины, боясь, как бы боксерик еще чего не выдал.

Анри выглядит озадаченным и явно что-то хочет сказать, и явно не только мне, но я не даю шанса: захлопываю дверь машины и с самой предупредительной из своего арсенала улыбкой машу рукой.

Уезжай, уезжай, уезжай, черт возьми! – повторяю, словно мантру и выдыхаю с облегчением, когда он заводит машину.

Глава 23

– Ты! – стоит ей только скрыться за поворотом, набрасываюсь на Красавина с рыком, пихая в каменную грудь. – Что ты здесь забыл?

– Как минимум, отдать тебе сумку и плащ, а вот что ты забыла рядом с этим долбоящером после ночи со мной, расскажи-ка! – схватив меня за руку и дернув на себя, цедит, хищно сощурившись.

Впечатываюсь с размаха в его подавляюще-сильное, мускулистое тело, и замираю, не дыша.

Глаза в глаза, прерывистое дыхание на коже и обжигающее прикосновение ладони к спине, и все – меня плавит изнутри, пробивает дрожью и горячечным желанием, а вместе с ним и стыдом.

Дура, он ведь мальчишка! Его даже с твоим сыном путают! – мысленно даю себе отрезвляющих лещей.

– Не твое щенячье дело! – дернувшись, пытаюсь вырваться, а главное – скрыть свое взбудораженное состояние, но боксерик впечатывает в себя еще крепче и, наклонившись, остервенело впивается зубами мне в щеку.

Сжавшись, вскрикиваю от шока, и Красавин сразу же разжимает зубы, зализывая укус, ей богу, как собака, отчего по коже пробегает табун колких мурашек. Это мерзко и в то же время настолько остро, что возбуждение царапает даже кости.

– Гав, блядь! – выдыхает боксерик и смотрит своими дикими, горечавковыми глазами с застывшей в горных хребтах свирепой грозой. – Рискни еще раз назвать щенком, и вся округа узнает, как тебе охуенно под ним, окажешься на четвереньках посреди вон той полянки.

Он кивает на пятачок у подъездной дорожки, а я, представив развратную картину, где меня ставят на колени и дерут на виду у всех соседей, тяжело сглатываю. Если десять часов назад мне думалось, что это все слишком для меня, то теперь не могу думать вообще, только огрызаться, как загнанное в угол животное.

– Да кем ты себя мнишь?

– Только тем, Капустка, кого ты умоляла трахнуть тебя. Рассказать, как ты выпрашива…

– Заткнись! Замолчи! – накрыв его бесстыжий рот ладонью, шиплю дикой, вздыбленной от смущения и стыда кошкой, но этому паршивцу все нипочем. Целует с звучным чмоком мою ладонь и, глядя в глаза с поддевающим баловством, проводит языком вдоль покрытого зеленкой шрама, заставляя все внутри ухнуть с огромной высоты.

– Ты совсем? – брезгливо одергиваю руку и вытираю о его белую футболку от Кельвин Кляйн, оставляя зеленоватые следы, но Красавин только расплывается в самодовольной ухмылке и паясничает:

– Чтоб не болело. Говорят, у собак лечебная слюна.

И вот как с этим мальчишкой разговаривать? Он подобно бурной, горной реке в паводок. Ни границ, ни берегов, зато напора через край. Топит, сносит, захлестывает, только и успевай отплевываться, и дышать.

– Что тебе от меня надо? Что ты привязался? – не выдерживая больше, вопрошаю чуть ли не отчаянно.

– Я же сказал, привез сумку с плащом, ты их в клубе вообще-то оставила. Пришлось попыхтеть, чтобы отдали.

– Как трогательно.

– Жопа твоя трогательная.

Он опускает ладонь с талии на ягодицу и бесцеремонно сжимает, будто оценивая или нарываясь.

– Мало тебе по роже вчера зарядила? Убери руки! Свою певичку будешь лапать! – рычу, забившись в сопротивлении со всей вспыхнувшей вновь яростью.

– Вот мы и подошли к корню проблемы. Ревнуешь?

– Не смеши.

– А я – да, – даже не сбив дыхание, пресекает он мои потуги и ошарашенную разворачивает к себе спиной, пеленая меня моими собственными руками.

Несколько долгих секунд мы стоим, замерев в этих странных объятиях. Я пытаюсь осознать сказанное, но это что-то на совершенно незнакомом.

Никто никогда не ревновал меня, никто не вдыхал запах моих волос так жадно и не хотел меня лишь потому, что я рядом. А боксерик почему-то хочет, абрис его желания, упирающийся мне в зад, чувствуется очень и очень хорошо. Он жестко и безапелляционно ломает все сомнения и скептицизм, и я не знаю, что с этим делать.

Я не умею быть желанной, не умею быть той, которую ревнуют, которую предпочитают кому-либо. Только женой, матерью, начальником и подругой, но не женщиной, которую хотят.

– Зачем ты побежала к лягушатнику? – шепчет Красавин, зарываясь лицом в мои волосы. – Испугалась и решила отмотать назад, как было?

– Испугалась? Что ты несешь?

– Конечно, испугалась, Капустка, – продолжает он тихо, будто не слыша меня. – Я ведь знаю, что под всеми этими хрустящими листиками, скрывается славная, хорошая до тошноты девочка. Мамина отличница, привыкшая все делать правильно и теперь страдающая от того, что захотела чего-то не укладывающегося в эти самые правила. Скажешь нет?

Не скажу. Ничего не скажу, ибо точно в цель.

– Еще недавно я была у тебя “мамочкой”, – не могу не съязвить.

– Я был идиотом. Не разобрался в ситуации, – ничуть не смутившись, пожимает боксерик плечами.

– Был? – хмыкаю ядовито. Красавин смеется.

– Вот за это ты мне и нравишься.

– Вот поэтому ты и идиот. Нормальным парням должны нравиться их ровесницы, а ты либо зажрался, либо у тебя какие-то девиации, что в любом случае мне не инте…

– Девиации? Торчать на красивую женщину – это девиация? – повысив голос, разворачивает он меня к себе лицом и смотрит, как на умалишенную. – Капустка, ты в себе?

– Я в себе, так что убери руки! Уже сто раз тебе говорила, но так и быть повторю – кобели, вруны и сосунки идут мимо!

– Пусть идут, я причем?

– Думаю, ты знаешь ответ, а если нет, то у меня нет лекарства от тупизма! – отрезаю раздраженно и вырвавшись, наконец, спешу к своему дому, но Красавин, хоть и не прикасается больше, не отстает.

– Серьезно? Тебе достаточно трепа какого-то левого мужика, чтобы сделать выводы?

– А что, твой менеджер врет? – доведенная до точки кипения, резко останавливаюсь и хлещу гневным взглядом в ожидании очередных оправдательных