Соткана солью - Полина Раевская

случай Красавина. Вскоре становится понятно, что боксерик – не просто хороший пловец, а точно знает, что делает. Он, будто бы играет со стихией в салочки – исполняя каждый раз смелый, грациозный номер, красиво ныряя под волну в самый последний момент, сжигая напалмом мои нервы. Впрочем, как и всегда.

Сама не замечаю, как стиснув руки, подхожу к самому краю берега, чувствуя холодные, лижущие прикосновения бурлящей пены.

Глава 25

– Доиграется, ох, доиграется! – качает головой проходящая мимо пара с собакой, но вместе с тем восхищенно замирает рядом со мной, любуясь представлением боксерика.

– Пловец? – спрашивает женщина. Я качаю головой.

Нет, идиот, выпендрежник!

– Хорош, такие волны не каждый профессионал сдюжит, но пишется зря, – заключает мужчина, и они идут дальше, а я так и стою, не дыша. Волны внутри меня не меньше, чем те, что так и норовят размозжить о песчаное дно поганца. Возмущенные, взволнованные, но, как ни крути, восхищенные.

Что ни говори, а по-женски приятно, когда на тебя хотят произвести впечатление. А то, что Красавин действительно по-мальчишески рисуется, показывая во всей красе свою удаль, ловкость и смелость, нет сомнений.

Дурной, лихой, дикий, завораживающий, как огонь.

Понятие не имею, что он нашел во мне, но сейчас все эти мысли отходят на второй план. Хочется с застенчивой улыбкой пятнадцатилетней Ларисы любоваться и ждать момента, когда можно будет отвесить хорошего леща за глупую безбашенность.

Но, когда Богдан начинает плыть обратно, мастерски подхватывая волны, моя единственная мысль – замерзнет ведь, дурак. Свежий пассат так и продувает насквозь.

Бегу за небрежно брошенной толстовкой, а потом навстречу этому счастливому дурню, выходящему из пены подобно божеству.

Высокий, идеально сложенный с сильными, мускулистыми ногами и руками, крепким торсом с четко-прорисованным прессом, массивными грудными мышцами и широченными плечами он притягивает взгляды тех немногочисленных, отдыхающих на пляже людей. И хотя Лос-Анджелес собрал в себе весь цвет человечества, все равно не каждый день встретишь такой образец мужественности и идеальных пропорций. Само собой, будут смотреть, что вызывают у меня глухое раздражение.

– Надевай скорее, простынешь ведь. Что ты вообще устроил? Дурак! Замерз весь, – подскочив, ворчливо кутаю его в толстовку, а он трясется, как припадочный и довольно лыбится во весь рот.

– А ты меня поцелуй, и я согреюсь, – стуча зубами, прижимает к себе за талию, обдавая холодными, солеными каплями, дорожками ползущими под жакет.

– Фу, – ежусь, скривившись от набежавших, будто насекомые, мурашек.

– Гав, – дурашливо клацает Красавин зубами и, подхватив на руки, кружит, заставляя вцепиться в него мертвой хваткой.

– Дурак! Я же не в том смысле, – вскрикиваю, засмеявшись. – Поставь меня на место, ненормальный, люди смотрят.

– Пусть смотрят и завидуют, – остановившись, выдыхает, дрожа от холода.

– Чему?

– Как чему? Тому, что какого-то продрогшего пса целует такая роскошная женщина, – говорит так серьезно и основательно, что даже не хочется иронично закатывать глаза, особенно, когда шепчет. – Поцелует ведь?

И вот как ему отказать?

Смотрю в поблескивающие веселым вызовом глаза, на подрагивающие, синеватые губы и искорка, затлевшая тем утром, перенесшим меня в мое огненное детство, начинает разгораться сильнее, согревая теплом и давно позабытым чувством – безбашенности и желания быть по-девчоночьи игривой, и цветущей под этим неожиданно-выглянувшим, жарким солнцем восхищения посреди бесконечных, снежных бурь.

Возможно, это и есть то самое “здесь и сейчас”, но не думая ни о чем, загипнотизированная, покоренная ярчайшим мужским началом и невероятной харизмой, просто кладу ладонь на холодную, как лед, слегка колючую щеку и изогнувшись немыслимым образом, аккуратно припадаю к расплывающемуся в плутоватой улыбке красивому рту.

Всасываю по-очереди ледяные губы, а после со всей накопившейся, никому ненужной и так, и не отданной страстью толкаю язык глубже, сплетаясь с перехватывающим инициативу языком Красавина.

Он шумно дышит чуть заложенным носом, сжимая меня до хруста в ребрах и ласкает, ласкает, ласкает…

– Капустка, ты хочешь меня на второй охладительный круг отправить? – оторвавшись, хрипит, уткнувшись ледяным носом мне в щеку, а сам трясется весь и от этого вспыхнувшее было смущение теряется под гнетом обеспокоенности.

– Тебе нужно в тепло и горячий чай, иначе заболеешь.

– Угу. В машине есть сменная одежда.

– Ну, так пошли, только опусти меня, пожалуйста.

– А чем тебе на руках у меня плохо?

– Ты холодный и мокрый – мало приятного.

– Ну, надо же, какая неженка.

– Не нравится – не держу.

– И сразу в дыбошки, – со смешком опускает он меня на песок. – Не пыли, малышка, нравишься. Пиздецки нравишься.

Он заводит прядь волос мне за ушко и наклоняется, чтобы вновь поцеловать, но Лариса уже отвоевала у Огонечка рупор.

– Никакая я тебе не малышка! Не надо меня путать со своими девочками, – огрызаюсь больше от смущения, чем негодования, хотя и оно тоже присутствует. Все эти детки, малышки, зайки – такая пошлость.

– Ни с кем я тебе не путаю. Просто ты малюсенькая, хотя гонору, как у откормленной туши. Сколько ты весишь?

– Достаточно, чтобы выслушивать чью-то критику.

– Где ты тут критику увидала? Просто спросил. Угомонись, Капустка. Этой псинке и твои косточки, и сочный стейк от тебя зайдет, главное – корми почаще, – он шало подмигивает и, не дожидаясь ответа, берет меня за руку, и ведет к машине, следя, чтобы я за ним поспевала. И мой метр шестьдесят восемь в принципе позволяет идти вровень, но в остальном ни черта я не поспеваю.

Путаюсь, мечусь, рвусь на части и не понимаю, почему рядом с этим парнем перестаю быть собой, откуда вообще вся эта экспрессия, кокетливость и девчоночья глупость лезет? Я ведь не такая.

Или такая? И у меня просто не было возможности себя такую узнать?

Пока Богдан переодевается, я пытаюсь привести себя в порядок: отыскать мюли и хоть немного обрести душевное равновесие, но все похерено, о чем и сетую.

Красавин, натянув очередное тотал блэк рванье: какие-то широченные карго и оверсайз футболку с бомбером, обещает купить мне новые.

– Это лимитированная коллекция. И мне они нравились.

– Понял-принял. Будем искать.

– Сейчас? – вылупив на него глаза, смотрю, как на умственно отсталого.

– Нет, конечно, – смеется он. – Тут, если ушлые парни из Вениса орудовали, их теперь днем с огнем не выцепишь, но у меня есть парочку знакомых, так что не переживай, найдем твои подкрадули. А пока пошли, погуляем на пирсе.

– Босиком?

– Богдан-такси всегда в твоем полном распоряжении, – вытягивает он руки.

– Нет, уж спасибо, – открещиваюсь, представив, как это будет выглядеть.

– Тогда давай так, – присев, начинает он расшнуровывать кроссовки и, сняв их вместе с носками, забрасывает в багажник. –