История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

другими словами, было достаточно важным ресурсом для регулирования, но не с целью ограничения его потребления или обеспечения здравоохранения (на что были направлены антиалкогольные кампании позднесоветской эпохи), а для продвижения того, что в 1930‑х годах называлось словом «культурность». Как утверждают Стив Смит и Катриона Келли, пристрастия и предпочтения городского «бульвара» были в последние десятилетия царизма причиной большого беспокойства в высшем свете. «Традиционному русскому интеллигенту <…> было трудно, – пишут они, – смириться с тем, что вкусы в удовольствиях менялись в зависимости от меняющихся норм самореализации»2. Именно с этой проблемой столкнулись коммерческие виноградари: предпочтение, отдаваемое населением вину, крепленному зерновым спиртом и подслащенному сахаром, не соответствовало представлениям виноградарей о том, что такое вино вообще, а тем более вино изысканное. В 1914 году правительство Николая II поддержало европеизированные вкусы производителей – в отличие от «вульгарных» и «банальных» вкусов потребителей. Тем самым было отдано преимущество недвусмысленно европейскому определению вина, а само оно сделалось официальным инструментом аккультурации задолго до того, как «культурность» стала частью политического лексикона.

В последнем отношении история вина между модернизацией позднеимперского периода и цивилизационным процессом сталинизма предполагает тонкую преемственность поверх революционной цезуры, вызвавшую в последние годы большой интерес у исследователей3. Однако эта глава посвящена другому – неожиданному разрыву в период русской революции. В последние десятилетия царизма рынок вина становился все более регулируемым. Его производство и продажа были ограничены не только законом о чистоте вина, но и внедренной Сергеем Витте государственной монополией на продажу алкоголя, которая вводилась поэтапно с 1894 года на фоне стремления умерить потребление спиртного населением и поддерживалась до конца царистского периода – благодаря огромным суммам денег, которые привлекала в государственную казну4. Задуманная по образцу схемы, принятой Бисмарком в 1886 году, монополия поставила продажу вина под контроль государства и фактически положила конец семидесятилетней практике сотрудничества производителей с покупателями напрямую5. Поскольку она поставила виноделов в зависимость от лицензированных торговцев, обладавших исключительным правом на розничные продажи, критики часто называли монополию главной причиной «винодельческого кризиса», охватившего отрасль на рубеже веков. Но вместе с этим она отражала специфику отрасли, ставшей слишком большой, слишком прибыльной и слишком важной (по причинам, выходящим за рамки экономики), чтобы избежать регулирующего взгляда государства.

Таким образом, в винной промышленности новое большевистское правительство унаследовало модель государственного регулирования, которая способствовала облагораживанию и аккультурации общества и была финансово выгодна с точки зрения более общих государственных целей индустриализации и модернизации. Тем не менее русская революция не привела к социализму в виноделии и даже не сохранила прежнего уровня государственного участия в нем. Вместо этого, отменив обширную часть царского законодательства, где регулировалось все – от профилактики филлоксеры до фальсификации вина, революция создала практически неограниченный, нерегулируемый рынок вина, просуществовавший до конца 1920‑х годов6. По мнению многих представителей винной индустрии, советская власть преуспела прежде всего в создании хаоса – короче говоря, такого свободного рынка, какого не существовало в конце царской власти.

Последняя оценка, возможно, не так уж и необычна. В 1920‑х годах многие советские коммунисты, закаленные подпольной работой на партию (до революции) и военной службой (в период Гражданской войны), видели в недрах ленинской «новой экономической политики» прячущееся там, пользуясь словами Владимира Маяковского, «мурло мещанина». Задуманный в основном как отход на рыночные позиции с целью восстановить сельское хозяйство и розничную торговлю после семи лет войны и революции, НЭП никак нельзя было принять за коммунизм. Он был временным, стратегическим решением и сочетался с запретом фракционности в партии, чтобы его сторонники не приняли его за нечто постоянное, а противники – за предательство. А вот действительно необычными были те, кто давал столь мрачные оценки свободолюбивому этосу НЭПа. Винная промышленность едва ли была оплотом коммунистических симпатий. В позднецаристские годы в ней доминировали аристократы и иностранцы. Она отличалась пренебрежением к народным вкусам и преклонением перед западными опытом и достижениями. Используя терминологию той эпохи, это были «буржуазные специалисты», «попутчики», «нэпманы» или еще кто похуже. Однако, как и левая оппозиция Коммунистической партии, многие из этих людей выступали за твердую руку государства ради восстановления порядка среди хаоса рынка. Вино, по их мнению, было слишком важным, чтобы пренебрегать им.

В этой главе мы обратимся к политике виноторговли в годы НЭПа, чтобы представить необычную и во многом парадоксальную историю первого советского десятилетия. Историки часто характеризуют НЭП как период революционной скромности, когда необходимость восстановления после семи лет войны и революции превалировала над марксистской мечтой уничтожить частный капитал и капиталистов. Политические дебаты вокруг НЭПа – элемент хорошо известной партийной фракционности, процветавшей вопреки ленинскому запрету на X съезде партии, – сводились в основном к недовольству одних членов партии политикой уступок классовым врагам и защите этой политики другими членами партии. Однако если посмотреть на 1920‑е годы через призму вина, то коммунист и классовый враг окажутся гораздо менее значимыми понятиями, чем производитель (виноградарь и/или винодел) и продавец. На самом деле оба сегмента винной экономики, производство и продажа, были похожи тем, что в них сочетались тонкий глянцевый слой коммунистической администрации наверху и широкие ряды некоммунистов и явных противников большевизма посередине и внизу. Конечно, в глубине души коммунисты скептически относились к коммерческому сектору и занятым в нем – то есть к посредникам и торговцам, таким как Шлапаков, предложивший извлечь прибыль из схемы арбитража между виноградниками на юге и магазинами на севере. Как отметила Эми Рэндалл в своем исследовании советской розничной торговли при Сталине, многие коммунисты в 1920‑х годах считали, что коммерция является «несоветской» по своей природе7. Однако и производители – в частности, в винодельческой промышленности – не то чтобы могли претендовать на симпатию нового советского правительства. В подавляющем большинстве случаев это были мелкие фермеры и частные землевладельцы. И зачастую – нерусские. Некоторые были потомками колонистов из‑за рубежа; до 1914 года их виноградники и производственные мощности были важным источником занятости для местного населения. Аналогичным образом, коммерческие виноградари часто были детьми привилегированных людей, имевших обширные связи с царским правительством. Тем не менее из‑за важности вина как отличительной черты культурности, а также из‑за глубоко укоренившегося и часто иррационального страха, что коммерческие посредники чрезмерно и несправедливо наживаются на продаже вина, советское правительство стремилось защитить тех, кого почти наверняка называли бы спекулянтами, эксплуататорами или словом еще худшим, если бы они, например, сажали рожь под Рязанью, а не ухаживали за виноградниками под Херсоном. Иронию момента подчеркивает тот факт, что в первые годы НЭПа главным коммерческим злодеем, в глазах многих, было ведомство, подчиненное Высшему совету народного хозяйства (Весенхе), – Государственное акционерное общество по производству и торговле винными и водочными изделиями («Винторг»), координировавшее оптовую и розничную виноторговлю.

Хотя дерегулирование производства и продажи вина в 1920‑х годах и стало неожиданным отходом от опыта позднецаристского периода, беспокойство о пагубном влиянии коммерческих посредников, особенно на производителей, имело непосредственный прецедент в период fin-de-siècle, ведь именно оно лежало в основе закона о чистоте вина 1914 года. Таким образом, история вина поверх революционного слома размывает категории, которые историки часто используют для осмысления различных групп и интересов, столкнувшихся в 1917 году. Как и вроде бы буржуазные газеты, ведшие «антибуржуазную» пропаганду весной и летом 1917 года, и новые советские лидеры, нашедшие полезную модель полностью мобилизованного и милитаризованного государства в опыте царской России периода Первой мировой войны, точно так же вино поднимает вопросы о том, что конкретно значило быть коммунистом и некоммунистом в эпоху русской революции, о различиях между позднеимперским и ранним советским периодами, а также о том, где и почему зародилась советская политика8.

Дэвид Энгерман отмечает, что многие из западных наблюдателей, следивших за происходящим в Советском