История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

секторов экономики советская винная монополия была отменена – менее чем за три недели до своего первого дня рождения и, по мнению многих в винной промышленности, задолго до того, как это следовало бы сделать. «Разрешение свободной торговли вином, – предупреждал некий чиновник из Наркомата земледелия, – бывшим до сего времени монопольным государственным продуктом, запрещенным к широкому потреблению, переводит вино на положение рыночного товара со всеми отсюда проистекающими экономическими последствиями»32.

У этих «экономических последствий» было несколько взаимосвязанных аспектов. Самое главное – были веские причины опасаться, что потребительский спрос на вино, по крайней мере на то, которое производила советская винная промышленность, будет слабым, причем даже в отсутствие водки. Последняя оставалась под полным запретом до 1924 года, когда была разрешена 27-градусная водка (так называемая «рыковка»), и под частичным – до следующего года, когда на прилавках магазинов впервые с 1914 года появилась водка крепостью 40 градусов. Зато спрос на вино, смешанное с зерновым спиртом и сахаром – одним словом, фальсифицированное, – был совсем другим. Считалось, что в довоенный период фактическое потребление вина как минимум вдвое превышало официальные данные, в основном из‑за распространенности на рынке фальсифицированных вин. Это была проблема, которую, хотя и недолго, решал закон о чистоте вина (к тому времени уже отмененный) и возвращение которой затем предотвращали запрет на производство и продажу вина и советская винная монополия. Однако после того, как в 1920–1921 годах они перестали существовать, ни правовых ограничений, ни механизма предотвращения фальсификации вина до 20% алкоголя больше не было.

Отмена винной монополии также внесла большую путаницу в определение роли «Винделправления», «Главспирта» и «Винторга» и взаимоотношений между ними. В отсутствие единого государственного винного резерва «Винделправление» осталось почти без портфеля и тем более без источника дохода. Однако оно должно было служить связующим звеном между совхозами и частными производителями, с одной стороны, и государственной властью – с другой, помогая при этом восстанавливать виноградарство. В 1921 году это ведомство оказалось в столь тяжелом финансовом положении, что взяло кредит в Государственном банке, не имея возможности его вернуть. По всем признакам, писала Клинкова в отчете Жиделёву в 1922 году, «Винделправление» стало «несостоятельным должником». Оно было не в силах «перейти к практической работе», было занято «пока что лишь штурмами на „Винторг“», а преуспело в основном «в проведении заседаний и писании докладов». И у него не было ни одной бутылки вина в московском погребе, которую оно могло бы продать, чтобы поддержать содержание виноградников. Аналогичным образом, хотя и с менее катастрофическими результатами, конец винной монополии удалил из винной экономики и «Главспирт». Поскольку его основной задачей было регулирование производства и продажи водки, которая в условиях запрета пользовалась огромным спросом, многие его сотрудники считали, что у них есть все возможности для решения проблемы фальсификации вина. Так, члены коллегии сначала выступали против отмены винной монополии, а затем, после отмены, ратовали за повышение институциональной роли «Главспирта». «Необходимо констатировать несомненный факт», – писал один из чиновников «Главспирта»:

Полная неопределенность, хаотичность современного положения этой важнейшей отрасли промышленности. <…> Единственный верный путь: все винодельческие хозяйства (винодельни, подвалы, склады и погреба) передать Главспирту. Специальному выяснению подлежит вопрос о судьбе мелкого «трудового» виноградарства и виноделия, имеющего кустарный характер33.

Заманчиво увидеть в этом ранний призыв к коллективизации виноградарства и виноделия. Однако это был весьма своеобразный призыв, поскольку он был лишен идеологического подтекста, который так часто сопровождает обсуждение зерновой экономики. Мелких виноградарей никогда не представляли как закоренелых спекулянтов, стремящихся нанести ущерб советской власти. Напротив, они были жертвами нерегулируемого рынка, где настоящие деньги крутились в торговле. В 1921–1922 годах это была сфера деятельности «Винторга», который в сравнении с «Винделправлением» был при деньгах. В его распоряжении было все вино, конфискованное из частных и коммерческих погребов во время Гражданской войны. В его инвентарном списке насчитывалось 89 000 ведер вина из лучших крымских совхозов – бывших коронных имений, а иногда он еще и завладевал вином, попадавшим в Москву неофициальным путем.

В первые месяцы НЭПа было предложено несколько творческих схем, призванных устранить бюрократическое неравенство между торговлей и производством: от создания государственной акционерной компании, в которую ключевые игроки винной индустрии внесли бы средства для поддержки производителей и виноградарей в обмен на пропорциональную долю их продукции, – через создание централизованного винного синдиката, который координировал бы все аспекты производства и продажи вина, – до государственно-частных предприятий, которые привлекли бы иностранный капитал обещанием доходов от экспорта. Но все это осталось лишь на бумаге, потому что Френкель, глава «Винторга», был «категорически против» любого соглашения, которое ослабило бы влияние его ведомства, отдавая роль в торговле недавно упраздненному «Винделправлению». По мнению Френкеля, главной проблемой виноделия был недостаточный спрос, и решить ее мог только «Винторг». Пока советские граждане не начнут покупать вино в больших количествах, усилия по увеличению производства, возложенные на «Винделправление», будут контрпродуктивными34.

Легко понять, почему столь многие за пределами «Винторга» испытывали дискомфорт от такого статус-кво. Параллели с позднецаристским периодом были слишком очевидны, чтобы их игнорировать. Советской власти удалось воссоздать в бюрократической форме статус-кво, существовавший до принятия закона о чистоте вина в 1914 году. Учитывая, что последний был принят в последний момент, это неудивительно. Как отмечает Льюис Сигельбаум, советское административное государство, то есть те ведомства, которые подчинялись комиссариатам и в конечном счете Совнаркому, функционировали во многом так же, как и их царистские предшественники: номенклатура, конечно, была другая, а вот персонал – примерно тот же35. До 1914 года по целому ряду причин производители находились в невыгодном конкурентном положении по отношению к купцам, которые часто смешивали вино с сахаром и спиртом, чтобы удовлетворить вкусы населения. К 1921 году вино снова вышло из-под благожелательного взгляда государственного регулирования, что привело к тем же пагубным результатам. В 1921–1922 годах «Винторг» даже приказывал разбавлять вино на своих складах зерновым спиртом, создавая тем самым нечто такое, что не обязательно было вином, но определенно пользовалось спросом. Это была «преступная фальсификация», писала Клинкова, игнорируя тот факт, что царский закон о чистоте вина в 1917 году канул в Лету вместе с царизмом и что все вино с содержанием алкоголя менее 20% было легальным. Во всем этом виделось намерение «провести под новым соусом старую царскую монопольку», на этот раз с «Винторгом» в роли шеф-повара. Разумеется, параллель с царскими временами была не вполне точной. Из-за запрета некоторые случаи фальсификации, а именно те, в которых содержание алкоголя в готовой продукции превышало 20%, преследовались по закону как бутлегерство («шинкарство») и, следовательно, были занятием предприимчивых людей и частных магазинов, а не государственных учреждений36. Более того, до конца 1922 года у «Винторга» не было сети государственных магазинов («казенок», как их называли в позднецаристский период), имевших право продавать алкоголь. Вместо этого он продавал кооперативам и частным магазинам водку «только вполовину уменьшенной крепости» (на деле – вино, крепленное спиртом до 20%). Тем не менее, следуя спросу потребителей на фальсифицированное вино, «Винторг» показал, что его политика «определялась торговлей» и что торговля вином была передана агентству, которое не имеет ничего общего с виноградарством и виноделием37. Идея вина как вместилища культурности была решительно отброшена в сторону.

Официальная озабоченность деятельностью «Винторга» говорит о том, насколько гибким и двусмысленным мог быть НЭП для бюрократов, которым было поручено его реализовать, и насколько парадоксальными были те месяцы 1921 и 1922 годов, когда они этим занимались. По мнению чиновника Совнаркома О. Н. Клинковой, исследовавшей по поручению Николая Жиделёва экономику виноделия, производители вина – среди которых, конечно, были и коронные имения, превратившиеся в винные совхозы, и гораздо