История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

ранее на средства, собранные с виноградарей и виноделов. Однако эта честь оказалась недолговечной: в 1926 году Таирова уволили, а в 1927 году станцию переименовали в честь Климента Тимирязева, который в глазах большевиков был более революционной фигурой. «Отец советского шампанского» Антон Фролов-Багреев (р. 1877) имел в этом смысле данные более благоприятные: он временно лишился работы в коронном имении Абрау-Дюрсо в 1905 году после выступления на революционном собрании. Однако при этом он был сыном высокопоставленного царского чиновника, главного представителя Министерства государственных имуществ в Тобольской губернии; богатство отца позволило молодому Фролову-Багрееву стажироваться в Бордо и на Мадейре. Георгий Гоголь-Яновский (р. 1868), автор первых советских справочников по виноградарству и виноделию и видный участник дискуссий в «Винторге» после его преобразования в акционерное общество, работал до революции в коронном имении в Цинандали. Профессиональный успех 1920‑х (академическая должность в Тимирязевской сельскохозяйственной академии, административные должности в Комиссариате земледелия) не уберег его от ареста в 1930 или 1931 году: недостаточно ревностный сторонник Ивана Мичурина, он стал одной из первых жертв Трофима Лысенко. Александр Келлер (р. 1865), влиятельный массандровский виноградарь, был близким доверенным лицом князя Льва Голицына до смерти последнего в 1916 году, работал в коронных имениях в Массандре, Ливадии, Ай-Даниле и Абрау-Дюрсо и даже управлял последним с 1906 года. В 1917‑м вышел в отставку, возможно почувствовав, что дальнейшие карьерные перспективы ограниченны, а в 1920‑х годах возобновил работу – в нескольких крымских совхозах. С 1926 по 1928 год он работал главным виноделом в азербайджанском винтресте. Сергей Охременко (р. 1860), главный виноградарь ялтинского института «Магарач» с 1890 по 1925 год, учился в Монпелье у Жюля-Эмиля Планшона, биолога, разработавшего прививку лозы как эффективный метод борьбы с филлоксерой. Охременко был женат на иностранке, которая говорила на нескольких языках и служила для него окном в западную науку о виноградарстве. А Сергей Богданов (р. 1888), главный противник Френкеля в «Винделправлении» до создания в 1922 году Государственного виноградо-винодельческого синдиката, вышел из земской политики, известной скорее дворянским либерализмом, нежели пролетарским радикализмом46.

Конечно, по крайней мере в своем первоначальном воплощении, советская власть была достаточно «вместительной», чтобы в ней могли работать люди с не самыми лучшими биографиями. Богданов подтвердил свои большевистские качества, работая председателем Революционного комитета в Туркестане, а затем политическим офицером (комиссаром) на Кавказе во время Гражданской войны. Другие деятели раннесоветского виноделия должны были доказать, что их оппозиция царизму, которая до 1917 года часто обходилась очень дорого, созвучна большевизму. Долгая карьера Николая Простосердова (р. 1873) как советского ученого-энолога началась, когда он был направлен Комиссариатом земледелия в Крым для изучения состояния виноградарства после эвакуации Врангеля. У Простосердова были хорошие революционные задатки, даже если они не были большевистскими: в 1905 году он был приговорен к тюремному заключению, и дважды ему продлевали срок за участие в Союзе борьбы за освобождение рабочего класса. Хотя этот союз был основан Лениным в 1895 году, он стал ассоциироваться с реформистским течением марксизма, которое по своей ориентации было ближе к меньшевизму. Во время разведки в Крыму в 1920 году Простосердов познакомился с Михаилом Ховренко (р. 1860), специалистом по производству портвейна, мадеры и кагора. Получив диплом Высшего московского технического училища, Ховренко изучал виноградарство в институте «Магарач» под руководством Александра Саломона (р. 1842), одного из основоположников царистского виноградарства. В 1906 году, после работы за границей (что было обычным делом для амбициозных русских виноградарей в последние десятилетия царизма), Ховренко был ненадолго задержан царской полицией за революционную деятельность. В середине 1920‑х он добился профессионального успеха в качестве главного винодела московского «Главвина» – Главного управления винодельческой промышленности, а в 1927 году был переведен на аналогичную должность в Узбекистан. Михаил Щербаков (р. 1866), который во время революции был директором Никитского ботанического сада, важного центра ампелографических исследований под Ялтой, не имел большого революционного прошлого до 1917 года, кроме общего интереса к «прогрессивным идеям» и, что более важно, университетской дружбы с Александром Ульяновым, злополучным старшим братом Ленина. Согласно истории, которую часто рассказывали о Щербакове его коллеги, отвечавший за Ялту царский генерал Иван Думбадзе однажды посетил ботанический сад и заметил фотографию Ульянова в альбоме, лежавшем на приставном столике в кабинете Щербакова. «А кто это у вас здесь?» – спросил Думбадзе. Не задумываясь, Щербаков ответил: «Это мой университетский товарищ, Александр Ульянов. Но у меня есть еще фотография получше – ваша, генерал!» Щербаков проработал в Никитском ботаническом саду до 1922 года, когда получил университетскую должность в Симферополе. Позже его направили работать на Кубань, а в 1930‑х годах – в энологическую лабораторию в Москве. Некоторые «выходцы» из эпохи царизма уживались с советской властью только потому, что их дореволюционные биографии были настолько расплывчаты или пресны, что не представляли никакой угрозы. Официальная советская биография Михаила Герасимова (р. 1888), чья блестящая карьера в советском виноградарстве и энологии привела его к Ленинской премии и избранию в Итальянскую академию виноградарства и виноделия в 1961 году, не содержит никаких подробностей о его жизни до 1917 года47. Даже большевистские администраторы, курировавшие винодельческую промышленность, имели значительные прегрешения. Александр Нейжмак (р. 1886), преемник Френкеля, руководивший «Винторгом» после его реорганизации в акционерное общество, вступил в партию в 1915 году, участвовал в политике украинских профсоюзов и был делегатом X съезда партии в 1921 году. Однако назначение Нейжмака в администрацию могло быть ироничной формой наказания за участие в рабочей оппозиции в 1920–1921 годах. Нейжмак был расстрелян в апреле 1938 года в рамках более широкой чистки бывших сотрудников Весенхи48.

Как показывают судьбы Нейжмака и Гоголя-Яновского, по последующим стандартам сталинизма многие из этих людей оказались фатально скомпрометированы. Даже по более гибким и прагматичным меркам НЭПа было трудно игнорировать тот факт, что светила раннесоветской винной промышленности были в большинстве своем светилами позднецаристской винной промышленности, что делает обеспокоенность Совнаркома по поводу хищнической политики «Винторга» еще более парадоксальной. Однако очевидно также, что эта когорта обладала ценными для условий НЭПа знаниями о вине, ведь из‑за общего развала отрасли и эмиграции практические навыки в виноградарстве и энологии были в дефиците. Не менее важным было отсутствие того, что можно назвать винным космополитизмом, то есть людей, знакомых с европейской культурой и экономикой виноделия. Как отметил Майкл Дэвид-Фокс, на протяжении 1920–1930‑х годов «Запад продолжал играть уникальную двойную роль капиталистического врага и образца цивилизованной современности»49. Последняя часть наблюдения Дэвида-Фокса особенно актуальна для раннесоветской винодельческой промышленности, которая соглашалась не только с доминированием Запада в этой области, но и с западными стандартами качества. Это со всей очевидностью проявилось в начале 1923 года, когда советское правительство начало ликвидировать запасы иностранного вина, изъятые после революции из частных рук. В Москве самый большой куш был извлечен из подвала коммерческой фирмы «Леве» в Столешниковом переулке. Чтобы не расстаться с редкими сокровищами из погребов «Леве» без соответствующего вознаграждения, «Винторг» собрал из восьми человек комиссию по установлению цен на иностранные вина, которая провела четыре слепые дегустации. В комиссию, среди прочих, вошли Гоголь-Яновский и Ховренко. Задача перед ними стояла незавидная: сотни бутылок из Мозеля и Сент-Эстефа, а также от хозяйств «Шато д’Икем» (1884), «О-Брион» (1896), «Латур» (1890), «Лафит Ротшильд» (1904), «Марго» (1911), «Фурро» (1911) и многих других нужно было оценить по пятибалльной шкале, так чтобы почти 375 000 бутылок из погребов «Леве» и более мелким запасам из муниципальных бутылочных и бочковых погребов можно было назначить цены для нэповского рынка. В общем, комиссия разработала первый в Советском Союзе прейскурант на иностранные вина. В соответствии с российским вкусом к крепленым и сладким винам, в верхней части прейскуранта были представлены «Superior Old Port» за 170 рублей, два винтажа из «Шато д’Икем» – известного своей сладостью вина «Premier Cru Supérieur» из региона Сотерн в Бордо – за