История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

href="ch2-305.xhtml#id288">12. Таким образом, администраторы в «Массандре», «Магараче» и «Абрау-Дюрсо», делясь вином с важными гостями, шли по шаткому пути между гостеприимством и инструментализмом. Но, похоже, они весьма преуспевали, поскольку проверяющие из Москвы никогда не рассматривали их поведение как негласную форму взяточничества или как взятку, замаскированную под дарение подарков. Вместо этого виноделов обвиняли в «злоупотреблении» вином, принадлежащим государству. Иными словами, они были слишком щедры, даря то, что им не принадлежало.

В условиях послевоенного сталинизма, когда Москва пыталась обуздать центробежные силы и региональные автономии, расцветшие за годы войны, описанная деятельность стала непосредственной причиной падения Николая Соболева, директора винодельческого комплекса «Массандра». Хотя в задачи данной главы не входит подробная реконструкция цепи событий, приведших к этой непосредственной причине, но, скорее всего, первоочередная причина или причины кроются в более широкой кампании против коррупции в спиртовой промышленности в послевоенные годы, а также в возбужденном в Ленинграде деле против ряда местных партийных и государственных чиновников, обвиненных в использовании Всероссийской торговой ярмарки, которую Ленинград принимал в январе 1949 года, для продвижения местных, а не национальных интересов – и даже для выхода из состава Советского Союза. Хотя в то время это так и не было официально признано, так называемое «Ленинградское дело» привело к аресту и судебному преследованию более чем двухсот человек, из которых двадцать три были приговорены к недавно возвращенной смертной казни, включая одну из восходящих интеллектуальных звезд партии, Николая Вознесенского. Дело было связано с событиями в Крыму через Николая Соловьева, который занимал пост секретаря Ленинградского областного комитета партии, а затем, в 1946 году, возглавил Крымский областной комитет. Соловьев был казнен вместе с Вознесенским в 1950 году13.

В том, что советская винодельческая промышленность подверглась репрессиям, нет ничего неожиданного. Как было показано в предыдущей главе, чиновники отрасли и видные виноградари не поладили с советской властью почти сразу после ее появления. И хотя формальные обвинения против виноградарей и виноделов на протяжении десятилетий оставались в основном одинаковыми – шпионаж, саботаж и неизменно расплывчатая контрреволюционная деятельность, объекты репрессий менялись: от людей с проблемным прошлым, определяемым классовой, религиозной или этнической принадлежностью, до людей, которые были уже продуктом советской системы и добились значительных успехов в качестве советских виноделов. Советская винодельческая промышленность, некогда уязвимая из‑за характера потребителей, в послевоенные годы стала уязвимой из‑за сути производимого, а именно – предмета, который дарился обычно виноделами в знак гостеприимства и благодарности и «коэффициент дружественности» которого частично заключался в том, что потреблялся он коллективно и разделялся в дегустационных залах между старыми партнерами и новыми союзниками. Когда чиновники в «Массандре» или где-то еще, откупоривая произведенное для гостей вино, прощупывали границу между щедростью и инструментальностью, они поднимали вопросы о том, кто в советском обществе имел право дарить государственную собственность. Когда Министерство государственного контроля заинтересовалось предполагаемым присвоением вина, Соболев и некоторые другие обнаружили, что такие прерогативы зарезервированы за теми, у кого гораздо больше власти и влияния, чем у них.

***

В декабре 1935 года нарком земледелия СССР Михаил Чернов обратился с письмом к заместителю председателя Совета народных комиссаров Янису Рудзутаксу (Рудзутаку) с просьбой разрешить направить советские делегации виноградарей на Международный конгресс виноградарства, который должен был состояться в Тунисе и Лиссабоне в 1936 и 1937 годах, и на Выставку виноградарства и виноделия, которая должна была пройти в Париже в 1937 году. Просьба Чернова была созвучна духу эпохи. После застоя начала 1930‑х годов, когда все внимание было приковано к коллективизации зернового хозяйства, советское виноградарство вскоре будет определено Сталиным как значимый компонент сельскохозяйственного сектора и важный фактор общего благосостояния. Более того, конец 1930‑х – период, совпавший с созданием Народного фронта в Западной Европе и ростом уверенности в советском проекте внутри страны, – стал одной из кульминационных точек для советского участия в международных выставках, наиболее известными из которых были Международная выставка в Париже 1937 года и Всемирная выставка в Нью-Йорке 1939 года, где Советский Союз построил изощренные павильоны для рекламы достижений социализма. И в самом СССР – в Останкинском районе Москвы – в 1939 году с большим шумом открылась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Сопровожденная письмом из Наркомата финансов просьба Чернова попала на стол Валерия Межлаука – начальника Госплана и замдиректора Административного управления Совета народных комиссаров. Межлаук написал, что считает участие в международных выставках виноградарства в такое время нецелесообразным, и просьба Чернова была отклонена14.

Письмо Чернова и сопроводительная документация, насчитывающая меньше дюжины страниц, представляют собой сегодня нечто большее, чем следы наивного и безуспешного начинания. В течение трех лет все, кто был связан с этим запросом: Чернов, Рудзутакс и Межлаук, погибли как жертвы Большого террора, обвиненные, среди прочего, в шпионаже и государственной измене. Чернов полагал, что советские промышленники только выиграют от контактов с зарубежными коллегами, однако уже в условиях сталинизма такие контакты стали чрезвычайно опасными. Для советской винной промышленности отказ от поездок в Западную Европу и Северную Африку стал примером политических ограничений той эпохи. В конце 1920‑х годов чиновники «Винторга» отказались от возможности участвовать в международных выставках в Париже, предложив вместо этого поехать в Таллин, поскольку это было дешевле. Десятилетие спустя возможности для зарубежных поездок полностью исчезли, притом что винная промышленность оказалась бенефициаром таких правительственной щедрости и покровительства, о которых в 1920‑х годах не могла и мечтать.

Представители отрасли откровенно говорили о своем нежданном финансовом благополучии и о вездесущих опасностях, которые ему сопутствовали. В конце 1938 года ялтинский институт «Магарач» представил в Министерство пищевой промышленности в Москве свой годовой отчет. В нем кратко описывалась славная история института. Основанный в 1828 году на территории Никитского ботанического сада, институт вырос из скромного питомника европейских лоз в профессиональное училище для работников виноградников, а к концу царизма – в высшее учебное заведение, чьих выпускников – виноградарей и энологов – можно было встретить в разных винодельческих регионах Российской империи. Однако первые сталинские годы были трудным периодом, что признавал автор годового отчета – и что контрастировало с героической историей, часто рассказываемой о так называемом «великом переломе». В 1931 году институт лишился своего всесоюзного статуса, которым обладал как часть Никитского ботанического сада. Вместо этого он был подчинен Крымскому, а затем Российскому комиссариатам земледелия – как Крымская зональная станция виноградарства и виноделия.

В эти годы построения фундамента социализма внимание партии и правительства было обращено на тяжелую промышленность, на оборону, на подъем зернового и животноводческого хозяйства. Магарачская станция получала тогда очень скудное ассигнование и не могла развернуть должным образом работы, которой от нее стало требовать окрепшее хозяйство Крыма15.

Уже в 1936 году, когда произошло его внезапное возвышение, «Магарач» отмечал, что главной своей задачей видит «органическую связь между качеством и количеством виноградной продукции и спецификой сортов винограда». Это соответствовало более широкому акценту на качестве, характерному для советской политики потребления во второй половине 1930‑х годов16. Но это был также и кодекс, запрещающий делать что-либо высокозатратное, например сажать новые виноградники или инвестировать в новое производственное оборудование. Таким образом, план работы института на год – список планируемых научных исследований – включал в себя весьма ненаучное изучение «единого, социалистического, планомерного хозяйства», которое являло собой советское виноградарство, где производство каждой отдельной республики и области составляло органическое целое. Этот холистический идеал, который в институте назывался словом «уволгия» (от лат. uva – виноград), отличал советское виноградарство от его капиталистических соперников. «Эти районные хозяйства не конкурируют друг с другом, а взаимно дополняют друг друга и не преследуют случайных выгодных конъюнктур, а ставят цели гармонического развития в интересах трудящихся»17.

Последнее, несомненно, было созвучно официальным теориям о советской экономике. Но это также имело и некоторое сходство с расколовшими советскую архитектуру в конце 1920‑х годов дебатами о характеристиках, делающих здание социалистическим. Эти