История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

На самом деле, когда в 1930 году было объявлено об упразднении «Винторга» (с 1 января 1931 года), что свидетельствовало о более широких сдвигах в экономике во время сталинского «великого перелома», явной причиной было отсутствие специализированной линии поставок. Региональные винные синдикаты развивали собственную розничную торговлю, производили продукцию на экспорт и все меньше зависели от оптовых закупщиков, разливщиков и перекупщиков вроде «Винторга». В 1930 году его разливочные мощности работали на 15%. Как и у его бывшего конкурента, «Винделправления», к концу года бутылок в его подвале оставалось совсем немного55.

Хотя отсутствие монополии на оптовые закупки вина могло ослабить понижательное давление на цены, целью бюрократических перестановок 1922 года было нечто более важное: создание излишков, которые можно было бы использовать для восстановления разрушенных виноградников и производственных мощностей. Эту связь доказать гораздо труднее. Возможно, администраторы в Совнаркоме, такие как О. Н. Клинкова, автор доклада Жиделёву от 1922 года, способствовавшего ускорению реорганизации, заботились больше об устранении одиозной параллели с позднецаристским периодом, когда виноторговцы наживались за счет виноделов, чем об обнищании производителей, причиной которого эту одиозную параллель так часто считали. На самом деле к середине 1920‑х годов производители и продавцы столкнулись с общим врагом – водкой, ставшей полностью легальной в 1925 году. В середине 1926 года сотрудники «Винторга» в Ленинграде отмечали четыре квартала подряд снижение продаж вина, которое они объясняли «общим затишьем на рынке и общей финансовой депрессией». Год спустя их московским коллегам стало ясно, что главным виновником и основной причиной того, что «Винторг» не выполнил свой план за восемь месяцев (с октября 1926 по май 1927 года) на 28%, был рост спроса на недавно разрешенную водку. «А.О. „Винторг“ в своей деятельности периодически переживает значительные финансовые затруднения», – писал его сотрудник в недатированном письме, относящемся, скорее всего, к 1927 году. «Финансовые затруднения» здесь были эвфемизмом, означающим неспособность платить по счетам56. Водка быстро стала богатым королем алкогольного рынка конца НЭПа, а вино – обедневшим претендентом на трон.

В этом и была суть проблемы. Раннесоветский спрос на нефальсифицированное вино оказался слабым отчасти потому, что позднецаристский рынок вина – аристократия, городской средний класс – был уничтожен революцией и Гражданской войной, а отчасти из‑за неизменно повышенного спроса на водку в сравнении с обычным вином. Были, конечно, и исключения. На Кавказе, на который приходилось более половины всего производства вина на рубеже веков, вино было глубоко укоренено в местной экономике и культуре потребления. Там спрос на вино вышел из войны и революции невредимым. Но поскольку на Кавказе подавляющее большинство местной продукции потреблялось на месте (часто самими же производителями), она существовала вне коммерческих сетей, которые доставляли вино с виноградников и производственных мощностей юга в магазины севера. Проще говоря, грузинские крестьяне были не в состоянии держать Ай-Даниль и Абрау-Дюрсо «в плюсе».

Возможно, именно поэтому круг сторонников НЭПа в мире советского вина был столь малочисленным: без государственной поддержки винная промышленность не могла существовать – по крайней мере, в той форме, в какой хотели этого ее руководители, подавляющее большинство которых были «выходцами» из эпохи царизма. Хотя Советское государство и унаследовало модель регулирования, которая способствовала ассимиляции с западными моделями потребления и приносила при этом налоговые поступления, в первое десятилетие своего существования оно перешло к дерегулированию виноделия. В 1920 году Совнарком отменил запрет на продажу вина, действовавший с начала Первой мировой войны. Это было, конечно, хорошо, поскольку позволило производителям вновь выйти на рынок и собрать средства на восстановление виноградников и производственных мощностей. Однако затем Совнарком отменил государственную монополию на продажу вина, в результате чего бесконечный спрос государства сменился на атрофированный и непостоянный спрос потребителей. В 1921 году главный коммерческий орган государства по продаже вина – «Винторг» – начал предлагать потребителям фальсифицированный продукт, которого те хотели, окончательно доказав тем самым, что идеал чистоты вина исчез вместе с царизмом. Столкнувшись с жалобами на политику «Винторга» по отношению к производителям, Советское государство переоформило его в акционерное общество и заставило конкурировать за прибыль на рынке НЭПа.

Парадоксально, но отход Советского государства в 1920‑х годах от регулирования виноделия сосуществовал с идеей важности вина, выходящей за рамки экономики. Как и в позднецаристский период, вино было вместилищем культурности, инструментом аккультурации и ощутимой связью между советскими устремлениями и западной реальностью, – пусть даже эти устремления были наивно оптимистичными, как, например, предсказание, что общая площадь современных виноградников в Советском Союзе вскоре превзойдет западноевропейские. Конечно, эти идеи о вине существовали на той стороне Советского государства, которая пыталась найти баланс между видением коммунистического будущего и прагматизмом настоящего. Их носителей можно было обнаружить среди бывших виноградарей из коронных имений, таких как Антон Фролов-Багреев и Александр Келлер, «выходцев» из царистских времен, пытавшихся приспособиться к жизни и работе в новообразованных совхозах. Они выжили в винторговской комиссии по установлению цен на иностранные вина, в состав которой входили такие известные винные космополиты, как Георгий Гоголь-Яновский и Михаил Ховренко. Даже в коридорах Совнаркома такие сотрудники, как О. Н. Клинкова, продолжали перед лицом дерегулирования настаивать на политике, напоминающей политику позднецаристского периода: чистота вина была достаточно важна для регулирования, а торговцы не должны были извлекать чрезмерную или несправедливую прибыль из труда виноградарей и виноделов. Вот основные причины того, что в начале 1920‑х годов производители вызывали столько сочувствия, а советское ведомство критиковалось за хищническую коммерческую политику. Маловероятно, что носители этих представлений о вине заложили основу для более благожелательного подхода к вину в эпоху сталинизма. Дело было в другом – в прошлом Сталина и его соратников в Закавказье, в великом «процессе цивилизации», который предполагался сталинизмом, и в желании сравняться с Западом в сфере, где превосходство и мастерство последнего долгое время не подвергались сомнению. И все же легко понять, как носители этих идей могли увидеть в сталинизме нечто такое, что стоило бы поддержать, даже если бы сталинизм привел к краху многих из них. «Шампанское – признак материального благополучия, признак зажиточности», как гласила цитата из Сталина в «Книге о вкусной и здоровой пище» (1936). Выжившие представители царистской винодельческой промышленности охотно согласились бы с этим. Политика вина создавала странные союзы, основанные как на неожиданном родстве, так и на слепоте57.

5. Гостеприимство: советские виноделы и сталинская экономика дарения

Более чем через шесть десятилетий после смерти Сталина американская писательница Элис Фейринг, известная поклонница «натурального вина», а также традиционных грузинских сортов и методов виноделия, встретилась в Тбилиси с одним из любимых виноградарей вождя Гиви Чагелишвили. К тому времени уже пожилой человек, он вспоминал, что впервые органы госбезопасности обратились к нему после того, как в 1950 году он получил степень по энологии. Чагелишвили выбрали из‑за его «самого невинного прошлого», то есть отсутствия выступавших против советской власти родственников. Затем последовали три года надзора за производственной линией «только для Сталина» – с использованием пробок из Португалии и бутылок из Румынии и еженедельным изготовлением небольшого количества вина для сопровождения грузинских деликатесов, которые нравились Сталину, например баранины из Имеретии. Чагелишвили знал, что его вино составляет лишь небольшую часть того, что попадает на стол Сталина, поскольку подобные же договоренности были достигнуты и с другими винодельческими предприятиями. Чагелишвили производил чинури – белый сорт, выращиваемый в регионе Картли, окружавшем родной для Сталина Гори, и тавквери – красный сорт, необычный тем, что он женского пола и для опыления должен быть посажен рядом с мужскими или разнополыми лозами. В обоих случаях, как рассказал Чагелишвили американке, Сталин предпочитал вина, которые ферментировались и выдерживались не в стальных или бетонных бродильных емкостях и дубовых бочках, используемых на современных производствах, а в квеври – глиняных сосудах, покрытых внутри пчелиным воском