История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

в 1925 году, имея на руках комсомольский билет, он был принят в школу виноградарства и виноделия в Ялте. По окончании школы в 1928 году он был направлен в совхоз имени Софьи Перовской, где впоследствии стал директором.

Подробности о жизни Соболева содержатся в датированной январем 1945 года автобиографической справке, написание которой было профессиональным ритуалом для советских граждан31. К тому времени Соболев принял участие в обороне Севастополя, который в 1942 году после шестимесячной осады пал под ударами немецких, румынских и итальянских войск. Его эвакуировали на Северный Кавказ, где он возглавил винодельческий комбинат «Абрау-Дюрсо», а затем в Среднюю Азию. В справке Соболев не упомянул о своем кратком пребывании в «Магараче» – потому, вероятно, что временный надзор там был частью его работы в близлежащей «Массандре», которой он руководил с 1937 по 1950 год. В заключение он указал самую важную информацию о советском гражданине, пережившем первое сталинское десятилетие: несудим. Возможно, в пьянящей, оптимистической атмосфере начала 1945 года, когда победа над Германией была неминуема, Соболев и не мог видеть, что тем самым искушает судьбу32.

***

Ялта была оккупирована войсками Оси более двух с половиной лет, с осени 1941 до весны 1944 года. Хотя Ялта была курортной жемчужиной царской России, а в феврале 1945-го – местом проведения конференции союзных держав в лице Сталина, Рузвельта и Черчилля, она вместе с тем представляла собой небольшое стратегическое захолустье в Крыму, гораздо менее важное, чем естественная гавань и военно-морская база в Севастополе и Керченский пролив, за которые шли основные бои. Тем не менее почти в каждом рассказе о «Массандре» и «Магараче» опыт военного времени подчеркивается как одна из вершин в институциональной истории, восходящей в случае «Магарача» к началу 1800‑х годов. Это, конечно, отражало обязательные штампы послевоенных десятилетий, когда победа над нацистской Германией стала центральным мифом и точкой сплочения Советского Союза. Но было в этом и зерно истины. В октябре 1941 года «Массандра» и «Магарач» были эвакуированы в Сочи, на Черноморское побережье России. Многие сотрудники «Массандры» перешли в «Абрау-Дюрсо», которое еще год оставалось в безопасности за линией фронта. «Магарач» поселился в изгнании в Ташкенте, где занимался странным делом – производством вина и проведением исследований в области виноделия, в то время как на западе шла война на уничтожение. Возможно, самым большим успехом института в военное время стало сохранение его винного погреба, старейшее содержимое которого датировалось началом XIX века и было впоследствии признано национальным достоянием наподобие произведений искусства в Эрмитаже. Магарачское вино было погружено на корабль вместе с содержимым массандровского погреба. Оно пережило несколько воздушных бомбардировок в море и провело военные годы в надежном хранилище на заводе шампанских вин в Авчале под Тбилиси. Часть массандровского погреба, состоявшая из более поздних вин, была отправлена в Москву и Куйбышев, где они помогли укрепить уверенность надломленного советского правительства в ту первую мрачную зиму 1941/42 года. В первый же день боев в Ялте опустевший винный погреб «Магарача» был разрушен, а лаборатории разграблены33.

Документы «Магарача» военного времени вызывают противоречивые чувства. С одной стороны, институт усердно занимался восстановлением сети исследовательских станций виноградарства, аналогичных тем, что были потеряны в Крыму. К концу 1942 года у него были филиалы в Казахстане, Кыргызстане и Таджикистане, а также завод шампанских вин в Тбилиси, с которым он сотрудничал. С другой стороны, в изгнании институт заметно обеднел. За весь 1942 год в его бюджете было менее 240 000 рублей, и большую часть этой суммы он собрал сам: 144 000 рублей было получено от продажи вина в Туапсе во время эвакуации, 20 000 – от федеральных органов управления виноделием, 10 000 – от Министерства пищевой промышленности плюс еще 65 000, которые директор института лично вывез из Ялты, очевидно наличными. Действительно, федеральные власти были едва ли в состоянии управлять тем, что осталось от довоенной винодельческой промышленности, а уж тем более финансировать это. В конце 1942 года, то есть в период, на который пришлись Сталинградская битва и самый восточный рубеж военных действий, в ведении Главного управления винодельческой промышленности находилось всего семь предприятий: заводы шампанских вин в Москве, Горьком, Грузии и Ташкенте, винзаводы в Москве и Свердловске и, наконец, эвакуированный институт «Магарач» в Ташкенте. Большая часть виноградарства Советского Союза – Молдова, юг Украины, юг России и Крым – находились на оккупированной территории. Поэтому бухгалтерия «Магарача» за 1942 год примечательна главным образом тем, что в ней подробно описаны усилия по сбору даже самых скромных сумм, причитающихся институту. Во время эвакуации из Ялты 480 рублей были выданы сотруднику, сопровождавшему содержимое винного погреба в Поти, чтобы по дороге можно было заплатить любые сборы или взятки, необходимые для спасения вина. Работник был призван в армию прежде, чем смог отчитаться за деньги, и их признали утраченными. Хотя нет никаких доказательств того, что эти средства были использованы не по назначению (или были использованы вообще), просьба о выдаче аванса до призыва в армию была довольно распространенной аферой: по крайней мере два других сотрудника поступили так же, скрывшись с меньшими суммами денег. Еще 625 рублей были списаны после того, как их предложили в качестве временной помощи жене одного из профессоров института. Он умер в Ашхабаде, когда ехал в Ташкент, а его жена умерла спустя какое-то время в больнице под Ташкентом. Куда ушли деньги, никто не знал34.

Среди героев тех лет был Алексей Глоба, ставший директором института после междуцарствия 1938 года. Перевозчик 65 000 рублей, вывезенных из Ялты осенью 1941 года, Глоба был ловким посредником, знавшим ходы в советской системе. По словам Владимира Косюры (р. 1938), пришедшего в институт в 1968 году после винодельческих вахт в Молдове, Одессе и Симферополе и написавшего пространный текст во славу института и его истории (вслед за тем, как украинские власти позволили ему зачахнуть в постсоветские десятилетия), Глоба начал планировать послевоенное возрождение института еще до отъезда из Ялты в 1941 году. Он обеспечил эвакуацию бочек с недавним крымским вином, которое считал необходимым сохранить в качестве компонента смеси – «мелиоратора» – для вина из первых послевоенных урожаев, которое, скорее всего, будет низкого качества из‑за многолетнего запустения виноградников. Когда в июне 1944 года «Магарачу» разрешили вернуться в Ялту, Глоба организовал для своих сотрудников сопровождение эшелона с изюмом из Нижнего Магарача, как стали ласково называть временное пристанище института в Ташкенте. Оказавшись в Крыму, Глоба продал изюм, а на вырученные деньги купил рыболовецкое судно. В голодные послевоенные годы сотрудники «Магарача» выживали за счет регулярного улова рыбы. Когда институт потерял свое помещение в массандровском комплексе (предположительно из‑за того, что Сталин хотел использовать его как охотничий домик), Глоба переместил его в здание гимназии царистской эпохи, построенное на пожертвования императрицы Марии Федоровны после смерти ее мужа Александра III. Возведенная из каменных стен толщиной более метра, гимназия пережила разрушительные крымские землетрясения 1927 года с минимальными повреждениями. Когда в послевоенные годы местные партийные чиновники стали присматриваться к новому дому института, жалуясь на нехватку школ для ялтинских детей, институт на собственные средства построил в центре города новую школу. Чтобы переоснастить институт после разграбления при оккупации, Глоба обратился к Микояну с просьбой разрешить ему съездить зимой 1946/47 года в советскую зону Германии. Оттуда он вернулся с большим количеством химической посуды, приборов, оборудования и даже мебели. В лучшем случае добыча Глобы была небольшой частью «обширного проекта имперской утилизации», который характеризовал советскую роль в социалистическом мире послевоенных десятилетий; в худшем это были военные репарации, которых институт потребовал от недовольных и напуганных коллег в Германии35.

Умение Глобы ориентироваться в чрезвычайных обстоятельствах эвакуации и послевоенного восстановления замечательно тем, насколько напоминает приведшее в конце 1940‑х годов к неприятностям поведение его предшественника в «Магараче» и коллеги в «Массандре»