История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

коммерчески жизнеспособным только при смешивании с крымским. Внимание к жизнеспособности могло бы помочь советским виноградарям осуществить «регионализацию», коротко говоря – своего рода прототерруар, где на основе «естественного отбора» каждый виноградарский регион будет производить только те вина, для которых он лучше всего подходит22. В отличие от Франции, где идея терруара как чего-то невыразимого и необходимого для великого вина возникла в ответ на стандартизирующие импульсы современного производства, в Советском Союзе терруар был прежде всего проблемой научной – то есть проблемой подбора правильного винограда к правильным почве и климату23. Поскольку урожайность виноградников в Крыму была в пять раз ниже, чем на Кавказе, выращивать одни и те же сорта в обоих местах не было смысла. Крым идеально подходил для десертных вин и сортов, пользующихся спросом у потребителей, в то время как Кавказ, Туркестан и юг Украины лучше всего подходили для столовых вин.

Несмотря на мрачные оценки состояния отечественного виноградарства в начале НЭПа, оптимизм в отношении потенциала Советского Союза как винной державы после семи лет войны и революции не ослабевал. «Россия по своим естественным условиям, – писал тот же чиновник Совнаркома, который в 1922 году сокрушался по поводу советских усилий в области виноградарства и виноделия, – могла бы стать передовой винодельческой страной, развивая промышленное виноградарство до ее естественных пределов, то есть площадью 2 миллиона десятин». Последняя цифра, а это почти 22 000 квадратных километров виноградников, в девять раз превышала площадь, которая, как считалось, находилась под прогрессивным культивированием в конце царистского периода. Это было эквивалентно современной площади виноградников во Франции, Италии, Португалии, Испании, Германии и Австрии вместе взятых. Хотя и было принято говорить, что царское правительство растратило этот природный потенциал, позволив соперникам, таким как Австралия и Южная Америка, превзойти Россию по площади виноградников, но только самый циничный коммунист мог отрицать успехи виноградников бывших коронных имений – Массандры, Ай-Даниля, Абрау-Дюрсо и Нового Света, – которые имели мало конкурентов за пределами Франции. Даже на Кавказе, где после завоевания в XIX веке многие из наиболее перспективных виноградарских районов в Кахетии и других местах были включены в состав коронных имений и где дегустационные успехи были скромными, характерный для виноградарства парадокс маргинальных почв означал, что урожаи были щедрыми – часто в семь–девять раз больше на десятину, чем в случае с виноградниками в Крыму. Хотя получавшееся там вино было «грубее» крымских аналогов, поскольку у лозы не было проблем с производством винограда, оно оказывалось «характерным», то есть вкус его был таким, каким и должен был быть. Для самых оптимистичных защитников советского виноградарства в Совнаркоме и других учреждениях реализация всего винного потенциала Советского Союза подразумевала не что иное, как прекращение бедствия алкоголизма: «Отравляемый в течении столетий сивухой, русский организм может лишь постепененно отвыкнуть от пъянства»24.

***

Попытки Советского Союза укрепить виноградарство и виноделие начались в последние месяцы Гражданской войны, когда значительные участки черноморского винодельческого пояса были вновь включены в состав территорий, управляемых из Москвы. Виноградники и производственные мощности коронных имений были переданы непосредственно в ведение Совхозного управления Комиссариата земледелия. Хотя в их число входили многие из самых престижных винодельческих предприятий Российской империи, такие как «Абрау-Дюрсо» и «Ай-Даниль», общая площадь виноградников была небольшой: 300 десятин (327 гектаров) в Крыму, 500 – на Северном Кавказе, 100 – в той части Бессарабии, что осталась в составе Советского Союза, и 500 – в Закавказье. В 1921 году объем производства в бывших коронных имениях составил 450 000 ведер (5 535 000 литров) – менее 10% от всего послевоенного производства25. За исключением горстки иностранных специалистов, которые работали в имениях короны до 1914 года и судьба которых после 1917 года так и остается неопределенной, национализация не привела к большим практическим изменениям в повседневной жизни. Не способствовала она и быстрому преодолению послевоенных лишений.

Более серьезной проблемой были мелкие фермеры, на долю которых приходилось подавляющее большинство площадей виноградников. Поскольку крепостного права на юге в значительной степени не существовало, виноградарями были в основном помещики и частные землевладельцы26. При царизме они же были и основным источником вина, которое разбавлялось после продажи посредникам. 8 апреля 1920 года Совнарком разрешил виноградарям производить вино. По правде говоря, это было скорее поощрение, чем разрешение, поскольку в 1920 году запрет был далеко не единственной причиной остававшегося гнить на лозах винограда. И тем не менее это решение провело юридическое различие между вином и водкой, которая оставалась под запретом до 1925 года, и предвосхитило декрет от 26 августа 1920 года, в котором Совнарком отменил запрет на розничную продажу вина (с содержанием алкоголя менее 20%), действовавший с начала Первой мировой войны. Для стимулирования производства Комиссариату земледелия была предоставлена монополия на оптовые закупки вина, что позволило создать единый государственный винный резерв для нового производства. На подчиненное комиссариату ведомство, «Винделправление», были возложены задачи пропаганды передового опыта среди фермеров и виноградарей и надзора за винным резервом27.

Через шесть лет после отмены государственной монополии как части запрета на розничную продажу алкоголя в военное время и через три года после прихода к власти большевиков Советский Союз создал монополию на оптовую торговлю вином, сильно напоминавшую схему Витте28. Как и в случае со схемой Витте, невозможно было полностью отделить монополию от доходов, особенно экспортных, которые, как надеялись ее сторонники, она должна была приносить. Однако предложение об экспорте крымских вин во Францию показало, что амбициозность экспортных схем часто была обратно пропорциональна знаниям их разработчиков о вине. В 1920 году К. М. Френкель, член коллегии «Главспирта» и в течение недолгого времени директор «Винторга», призывал своих коллег быть реалистами в отношении экспортных планов. «Высокое качество русских вин определенных сортов и типов дает основание предполагать полную возможность реализации этих вин на заграничном рынке», – писал он. Однако он также отмечал, что западный рынок переполнен винами из Франции, Испании, Португалии, Италии и Алжира и что даже лучшим российским винам царистского периода – из Нового Света, Абрау-Дюрсо и других коронных имений – оказалось очень трудно конкурировать по цене с западными соперниками. Учитывая тот факт, что русские вина полностью отсутствовали в годы войны и блокады, а также предполагая гипотетические затраты на рекламу, Френкель считал, что есть все основания для скепсиса относительно возможного успеха экспорта29. Согласно приложению, которым сопровождался распространенный в «Главспирте» доклад о введении винной монополии и автором которого, судя по всему, был Френкель, винодельческие регионы, такие как Туркестан, вышедшие из войны и революции сравнительно невредимыми, могли в краткосрочной перспективе выиграть от экспорта вина за границу, даже если такая деятельность будет осуществляться в ущерб производству изюма. И действительно, незадолго до того Туркестан сдал в Комиссариат внешней торговли 50 000 ведер вина для продажи за границу. Однако Френкель утверждал, что внутренний спрос на вино вскоре догонит и превзойдет уровень производства винодельческих регионов, а значит, экспортируемое за границу вино придется заменить «заграничными суррогатами»30.

Именно эту проблему и пыталась решить винная монополия, заменив потребительский спрос, сильно атрофированный и непостоянный в результате военной политики царизма и общего развала экономики, на государственный спрос, теоретически бесконечный или, по крайней мере, значительно превышающий производственные возможности. В этом отношении винная монополия отличалась от других видов политики, связанных с военным коммунизмом, таких как реквизиция зерна, национализация промышленности и нормирование, которые имели «выраженную антибуржуазную направленность» и ориентировались на предложение, то есть должны были обеспечивать достаточное снабжение продовольствием и материально-техническими ресурсами в условиях, когда спрос значительно превышал предложение31. Однако после перехода к НЭПу различий не стало. 9 августа 1921 года в рамках общего отхода Советского государства из сельскохозяйственного и розничного