Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер Аязович Гилязов

Именно в лагерях О. Штиль как представитель лагерного руководства получил прекрасную возможность для фотографирования самых разных сюжетов, связанных с жизнью военнопленных. Но более всего его интересовала портретная съёмка. В качестве «моделей» он выбирал военнопленных с самой колоритной, запоминающейся, экзотичной внешностью. В результате возникли два альбома, один из которых состоит полностью из портретных фотографий. Нескольким военнопленным «повезло» оказаться в числе попавших под объектив О. Штиля.

Это военнопленные, место рождения которых не указано: Гариф Гареев, Хайрельислам Нургалиев, Хамидулла Фарваширов (?) (имя искажено в описании), а также уроженцы: Казанской губернии — Хайретдин Мухаммадиев; Оренбургской губернии — Рамазан Байрамгалиев, Кудабай Казакбаев, Хаирбашар Рахимов, Сибгат Швипов (?); Пермской губернии — Хайрулла Ахматзарин, Абдул-Вахаб Мавлютов (солдат 56-го пехотного полка), Амин Рахимов, Абдрахман Хайретдинов; Тобольской губернии — Хисматулла Юнусов; Уфимской губернии — Хасанвали Арсланов, Фалахмет (?) Кадыров, Зайдулла Сибгатуллин, Ахмат Хакимджанов (указана деревня «Водняк», идентификация её затруднена). Кроме того, есть и фотография некоего Абдуллы из Самарканда, а также марийского военнопленного Шуматие (?) Мурад-Бей из Уфимской губернии (марийских военнопленных в Вайнбергском лагере мы упоминали выше).

Кроме военнопленных, имена и фамилии которых вполне можно идентифицировать, есть и фотографии О. Штиля. Отмечается, что это портреты татарских военнопленных, имена которых искажены до неузнаваемости, например, снимки татарских военнопленных «Джурафа Набрахатара» из Казанской губернии или «Одфурна» из Уфимской губернии[354].

Характеризуя фотографическое творчество О. Штиля, М. Каляйс совершенно справедливо замечает, что «альбомы не содержат фотографий, которые поставили бы на передний план визуальную характеристику лагеря военнопленных — они более передают впечатление о возможностях передвижения или развития военнопленных {…} о религиозной и культурной свободе»[355].

Известно, что в пропагандистских лагерях работали и кинодокументалисты. Здесь были сняты три коротких документальных фильма, скорее даже сюжета: «Празднование байрама в мусульманском лагере военнопленных (Лагерь Полумесяца и Вайнбергский лагерь) в Вюнсдорфе под Цоссеном», «Празднование байрама в мусульманском лагере военнопленных Вайнберг», «Картины из жизни мусульманских военнопленных Лагеря Полумесяца в Вюнсдорфе под Цоссеном»[356].

Одному из авторов этих строк удалось увидеть некоторые фрагменты других записей, например, об изготовлении учёными-антропологами гипсовых копий голов военнопленных, о традиционных танцах или совершении намаза представителями кавказских народов (правда, эти съёмки не имеют отношения к двум представляемым пропагандистским лагерям и даже к Германии)[357].

Когда были созданы пропагандистские лагеря, к тому же совсем близко от столицы, то для немецких учёных, в первую очередь гуманитариев, представилась замечательная возможность для изучения многих сторон жизни представителей мусульманского мира. Причём, возможность, которая не всегда имелась в мирное время: не надо было организовывать дорогостоящие и, нередко, рискованные путешествия, например, в Северную Африку, Индию или Среднее Поволжье, чтобы познакомиться с бытом, обычаями, языком, духовной культурой многих и многих малознакомых даже для учёных народов. Достаточно было получить соответствующее разрешение на посещение лагерей, совершить вполне комфортное путешествие на поезде из Берлина до Цоссена, занимавшее не более часа времени, и целенаправленно и спокойно пообщаться с самыми «экзотическими» пленными. Исследователи, понятно, не могли упустить такой возможности.

В годы войны многие немецкие учёные проводили «полевые» исследования в лагерях, результатом чего стали публикации статей и монографий. Так что трагедия плена, как это ни странно, в какой-то степени дала толчок развитию гуманитарной науки в Германии, появлению в целом не имеющих аналогов исследований в правоведении, этнографии, фольклористике, антропологии. Понятно, что большинство из этих исследований в условиях войны не могло не быть тенденциозным по содержанию, что вызывало соответствующую реакцию даже у официальных инстанций. Так, публикация известного этнолога Лео Фробениуса (1873–1938), организовавшего ещё до войны несколько больших экспедиций в Центральную Африку, «Цирк народностей наших врагов» (1916) вызвала неприятие в Министерстве иностранных дел, поскольку в ней очень негативно были представлены не только чернокожие африканцы, но и арабские народы[358]. Это в понимании чиновников не способствовало успеху пропагандистских усилий Германии в отношении мусульманского мира.

Кроме Л. Фробениуса в пропагандистских лагерях проводили сбор материалов для своих научных исследований правоведы Эрнст Убах, Эрнст Раков, антрополог Эгон фон Айкштедт[359]. Особо активно работали музыковеды и фольклористы, которые проявили большое внимание по отношению и к татарским военнопленным, о чём хотелось бы рассказать особо.

Несколько слов о непосредственных участниках «проекта».

В 1915 г. Прусская фонографическая комиссия пригласила к тому времени уже достаточно опытного и известного языковеда Вильгельма Дёгена (1877–1967) в качестве «комиссара» для работы в лагерях по сбору речи, образцов музыки и языка различных народов. С 1916 г. он руководил звуковым отделением Государственной библиотеки в Берлине, а в апреле 1920 г. стал основателем Звукового архива, существующего до настоящего времени[360]. Результатом деятельности В. Дёгена стали, во-первых, сотни записанных грампластинок с образцами речи, фольклорных текстов, песнями, музыкой 215 различных народностей, сохранившихся до сегодняшнего дня; во-вторых, два сборника под его редакцией, подготовленных при участии других учёных и посвящённые различным народам мира[361]. Один из них имеет красноречивый подзаголовок «Новая этнография», подчёркивающий действительную уникальность собранного издателями материала.

Если результаты работы В. Дёгена записывались на граммофонные пластинки (в общей сложности их 1651), то исследования в лагерях музыковеда Георга Шюнеманна (1884–1945) привели к появлению 1022 так называемых «цилиндров Эдисона» (восковые цилиндры, которые использовались на фонографе изобретателя звукозаписи Томаса Эдисона)[362].

Работа профессора-музыковеда Г. Шюнеманна[363]была организована несколько иначе, чем у В. Дёгена. Во-первых, в силу своей научной специализации он записывал исключительно образцы музыки (в основном, песни); во-вторых, он работал не только в пропагандистских лагерях под Берлином, но и в других лагерях (например, образцы татарской музыки записывались им ещё в 8 лагерях военнопленных).

Выше уже упоминался профессор Г. Вайль, который также активно работал в пропагандистских лагерях с татарскими военнопленными, совершенствуя своё знание татарского языка. Результатом этой работы стали довольно любопытные и важные публикации.

В. Дёген как представитель Фонографической комиссии должен был опираться на квалифицированных специалистов со знанием соответствующих языков. Г. Вайль к началу Первой мировой войны был уже достаточно опытным и квалифицированным тюркологом, так что его участие в работе с татарскими военнопленными было не случайным.

Сборник «Татарские тексты», изданный в Берлине в 1930 г., в который вошли тексты 43 звуковых пластинок, даёт примерное представление о том, как учёные организовали этот процесс. Сам Г. Вайль в предисловии отмечал, что «из множества текстов, записанных мной у татар-военнопленных лагеря Вюнсдорф, в этой книге опубликована только та часть, которая позже была фонографически записана на пластинках»[364].

Все записанные тексты обязательно сопровождались дополнительной документацией. Основную информацию об