Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

— Ты ешь?

— А что, мёртвым уже огурец нельзя?

— Я не знаю правил.

— Никто не знает. Все делают вид.

Они сидели молча. Снаружи пролетела машина, обдала их светом фар, потом исчезла. Отец не исчез. Значит, либо галлюцинация была настойчивая, либо дорога опять решила, что нормальные законы временно не обслуживаются.

— Мама в больнице, — сказал Максим.

— Знаю.

— Она может умереть.

— Все могут.

— Пап.

— Что? Хочешь, чтобы я сказал: не умрёт? Я умер, если ты забыл. Из меня плохой специалист по гарантиям.

Максим отвернулся к окну. Злость вспыхнула быстро.

— Ты даже сейчас не можешь нормально.

— А что нормально? Сказать тебе сладкое, чтобы ты дальше поехал и уснул в кювете? Не умрёт, сынок, всё будет хорошо, жизнь прекрасна, ангелы рядом, пристегнись? Не моя манера.

— Да, я помню.

— Помнишь ты плохо. Выбираешь, что удобнее.

Максим сжал бутылку воды.

— Я прочитал письмо.

Отец кивнул.

— Видел.

— Почему ты не сказал это при жизни?

— Потому что дурак.

Ответ был таким коротким, что Максим даже не сразу нашёл, куда деть обиду. Он ожидал объяснения. Мужского, тяжёлого, с историей про воспитание, время, характер, «нас так учили», «я не умел». Всё это тоже могло быть правдой. Но отец выдал не оправдание, а гаечный ключ. Дурак.

— И всё?

— А тебе надо длиннее?

— Мне надо было раньше.

Отец положил недоеденный огурец на крышку банки. Вытер пальцы бумажной салфеткой.

— Раньше я не умел.

— А теперь?

— Теперь поздно. Поздно часто улучшает формулировки.

Максим усмехнулся горько.

— Прекрасно.

— Не прекрасно. Как есть.

Он посмотрел на отца. Тот сидел в профиль: нос, тяжёлая челюсть, сжатые губы. Лицо, которое Максим столько лет носил внутри как обвинение. Отец, который молчал, когда надо было сказать, уходил в гараж и написал «любил плохо», засунув письмо в бардачок, как инструкцию к старому магнитофону.

— А ты? — спросил он.

— Что я?

— Ты хочешь что-то сказать?

Отец потер лицо ладонью. Усталый жест. Очень живой.

— Хочу.

— Говори.

— С машиной аккуратнее. Правая шаровая новая, но это не значит, что можно лететь. Масло посмотришь в Северске. И ремень посвистывает.

Максим закрыл глаза.

— Пап.

— А что? Это тоже важно.

— Я не про машину.

— А я через машину умею лучше.

Он помолчал. Потом всё-таки сказал, тяжело, будто вытаскивал из себя заржавевший болт:

— Я тебя жалел.

Максим не понял.

— В каком смысле?

— В детстве. Ты был мелкий, худой, всё время что-то чувствовал лицом. Птица сдохла — ты неделю ходишь, как будто министр обороны умер. Мать на тебя крикнула — ты молчишь, губы белые. Я смотрел и думал: как он жить будет? Его же раздавят. Я хотел сделать тебя… не знаю. Крепче. А сделал так, что ты решил — чувствовать стыдно. Это моя работа. Плохая.

Максим не дышал.

— Ты видел?

— Что?

— Что мне больно.

— Видел.

— И молчал?

— Да.

— Почему?

Отец посмотрел на свои руки.

— Потому что если бы подошёл, надо было бы быть мягким. А я не знал как. У меня внутри, как в этой машине: всё скрипит, но едет. Откроешь — страшно самому.

Максим отвернулся, потому что глаза снова жгло. Он больше не мог ненавидеть отца так чисто, как раньше, и это было почти потерей. Ненависть удобна, пока цельная. А тут в неё полезли детали: письмо, страх мягкости, забота о машине, ремень, который надо проверить. Человек вместо приговора. Невыносимо.

— Я с Артёмом такой же, — сказал Максим.

— Хуже местами.

— Спасибо.

— Не за что.

— Ты мог бы утешить.

— Могу. Ты хотя бы заметил раньше, чем умер.

Максим засмеялся. Слёзы всё-таки пошли, но смех был настоящим. Отец посмотрел на него с подозрением.

— Ты чего?

— Ничего.

— На дороге так не ревут. Стекло запотеет.

— Я стою.

— Вот и стой, пока не отпустит.

Они сидели на обочине. Старая «семёрка» тихо работала на холостых. Мир вокруг серел, вытягивался, возвращал себе очертания. Фура прошла мимо, качнула воздухом. Водитель посигналил коротко, может, в знак приветствия, может, потому что старые машины на обочине вызывают у дальнобойщиков профессиональную тревогу.

— Мне надо ехать, — сказал Максим.

— Надо.

— Я боюсь уснуть.

— Пятнадцать минут спи.

— Я не могу. Мать…

— Если уснёшь за рулём, приедешь сразу к нам. Мать обрадуется, конечно, семейная встреча, но потом устроит скандал.

— У меня нет пятнадцати минут.

Отец посмотрел на него тяжело.

— У тебя нет второго лба. Спи.

— А если она умрёт за эти пятнадцать минут?

— Значит, умрёт за пятнадцать минут, которые ты не был идиотом. Ты хочешь принести ей в подарок труп сына? Очень практично.

Максим сжал руль.

— Ты жестокий.

— Ты усталый. Усталые люди называют жестокостью всё, что мешает им добить себя красиво.

Он хотел спорить. Не смог. Отец был прав, а это раздражало почти физически. Максим поставил будильник на телефоне на семнадцать минут. Почему семнадцать, сам не понял. Может, пятнадцать казалось слишком мало, двадцать — предательством. Семнадцать — компромисс с неврозом.

— Только не исчезай, — сказал он отцу.

Отец хмыкнул.

— Я уже это сделал один раз. Второй будет проще.

— Пап.

— Ладно. Посижу.

Максим откинул сиденье, закрыл глаза. Первые секунды был уверен, что не уснёт. В голове шумели мать, сын, дорога, больница, отец рядом и пункт оплаты. Потом всё провалилось.

Сон был короткий и странный.

Он снова был мальчиком. Сидел на заднем сиденье «семёрки». Отец за рулём, мать рядом, молодая, в косынке, держит на коленях пакет с пирожками. За окном лето, трасса, поля, солнце. Отец молчит. Мать поёт мимо нот. Маленький Максим ест мороженое, липкое, капает на шорты. Мать оборачивается: «Салфетку возьми, весь как поросёнок». Отец смотрит в зеркало заднего вида и улыбается. Не широко. Чуть-чуть. Но мальчик видит. И в этот момент ему не нужно, чтобы отец говорил «люблю». Он ещё не знает, что потом ему будет нужно. Он просто сидит в машине, они куда-то едут, и все живы. Иногда счастье — это не когда всё сказано. Иногда это когда ещё никто не успел не сказать слишком много.

Будильник взорвался мерзкой