Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

После указателя «Северск — 212 км» дорога стала почти нормальной, и именно это оказалось самым опасным. Пока трасса подсовывала посёлки с говорящими названиями, заправки с кассовыми чеками вместо совести, пункты оплаты, где можно было продать боль как старый аккумулятор, Максим хотя бы был настороже. Ужас, если он достаточно наглый, бодрит. А нормальная дорога расслабляет. Она говорит: ну всё, хватит, теперь просто едь. Белая разметка, мокрый асфальт, редкие фуры, серое предутреннее небо, поля, редкие деревни, знаки, к которым никто не относится всерьёз, пока не поздно. Всё обычное. Всё человеческое. Всё такое, на чём человек чаще всего и засыпает.

Максим ехал уже не часами, а каким-то вязким временем, которое не делится на минуты. Веки стали тяжёлыми, как мокрые полотенца. Плечи болели. Нога на педали газа жила отдельно, упрямо, как старый сторож. Во рту стоял вкус семечек, дешёвого кофе, дороги и усталости. Он несколько раз открывал окно, впускал холод, хлопал себя по щеке, пил воду, щёлкал леденцы, ругался вслух на ямы, на погоду, на собственный возраст, на сиденье, которое отец когда-то называл «нормальным», хотя оно было, по сути, табуретом с претензией на транспорт. Всё помогало минуты на три. Потом усталость возвращалась и садилась ему на лицо.

Телефон молчал. Больница не писала. Рита спала или старалась. Артём, наверное, спал с мостом где-то в коробке, и Максим впервые подумал не о том, как красиво они его починят, а о том, что может не суметь. Вот просто. Приедет, сядет на пол, откроет коробку, увидит пластик, провода, заедающий механизм, сын будет смотреть, а он не поймёт. И это будет маленькая, тупая, домашняя катастрофа, где нельзя спрятаться за презентацию, врача, дорогу или смерть. Нужно будет сказать: «Я не знаю. Давай разбираться». Для Максима это звучало почти неприлично. В его мире взрослый мужчина должен был знать, платить или уходить. Разбираться вместе — опасная близость. Там сразу видно, какой ты неумелый.

Навигатор показывал до Северска три часа пятьдесят восемь. Потом три пятьдесят семь. Потом снова три пятьдесят восемь, потому что он сбросил скорость на участке с ремонтом. Цифры издевались. Двести километров превратились в бесконечную резинку, которую кто-то растягивал перед его лицом. Он смотрел на них, как на приговор, и ловил себя на дикой мысли: а если бы он нажал? Если бы списал кусок боли, старые звонки, прошлое низкой практической ценности, что-то ещё — сейчас был бы почти в Северске. Может, уже у больницы. Может, уже в коридоре. Может, держал бы её руку. Может, нет. Но точно не трясся бы в старой машине по дороге, которая, кажется, решила проверить, сколько человеческой честности помещается в одном недоспавшем мужчине.

— Не начинай, — сказал он сам себе.

Голос прозвучал хрипло. Салон не ответил. Только мотор гудел, дворники скрипели. На пассажирском сиденье вещи лежали почти человеком: письмо отца, чеки, записная книжка, банка огурцов, батарейки и семечки. Как будто кто-то собрал из предметов его вторую фигуру — ту, которую он всю жизнь оставлял дома, когда ехал «по делам».

Он моргнул чуть дольше обычного.

И дорога исчезла.

На долю секунды вместо трассы перед ним был гараж. Открытая дверь, запах масла, отец в старой куртке, спиной к нему, возится под капотом. Солнечный пыльный луч падает на бетонный пол. Где-то капает вода. Радио шипит. Отец говорит, не оборачиваясь:

— Ключ на тринадцать дай.

Максим резко открыл глаза и ударил по тормозу. Машину повело. Колёса зашуршали по мокрой обочине. Он вывернул руль, «семёрка» дёрнулась, выровнялась, фары выхватили дорожный знак «Осторожно, дикие животные», хотя животных вокруг не было, кроме него самого. Он остановился на обочине, включил аварийку и сидел, тяжело дыша.

Сердце колотилось. Руки дрожали. В горле стояла сухая тошнота.

— Всё, — сказал он. — Всё. Пять минут.

Навигатор молчал.

— Да можешь не комментировать, я сам понял.

Он откинулся на спинку сиденья. Закрыл глаза. Сразу стало страшно закрывать. Открыл. На дороге никого. Слева поле, справа редкие деревья, впереди сереющее небо. Вдалеке медленно ползла фура, как большое усталое животное. Мир не спешил. Только он спешил так, будто мог обогнать смерть на машине без нормальной шумоизоляции.

Максим взял бутылку воды, сделал несколько глотков, потом раскрыл пакетик семечек. Первая раскололась плохо, соль осталась на губах. Он машинально потянулся за второй.

Он жевал и вдруг услышал рядом:

— Семечки брось. Давление будет.

Максим замер.

Голос был отцовский.

Не громкий. Не загробный. Не из динамиков. Обычный. Чуть хриплый, сухой, с той самой интонацией, которой отец мог сообщить любую вещь — от «колесо спустило» до «сосед умер» — так, будто главное в жизни всё равно правильно затянуть гайку.

Максим медленно повернул голову.

На пассажирском сиденье сидел отец.

Не прозрачный, не светящийся, не страшный. Обычный Игорь Николаевич Коротков лет пятидесяти пяти, каким Максим помнил его ближе к концу: широкие плечи, седая щетина, тяжёлые веки, старая тёмная куртка, руки на коленях. Только выглядел он не больным. Уставшим — да. Раздражённым — разумеется. Но не больным. Лицо плотное, живое, с тем самым выражением человека, который пришёл помочь и заранее недоволен, что его довели.

На коленях у него лежал пакетик семечек.

— Ты… — сказал Максим.

— Я, — сказал отец. — Не ори только. Башка и так гудит.

Максим закрыл глаза. Открыл. Отец был на месте. Сидел, смотрел через лобовое стекло на дорогу.

— Ты умер.

— Это я помню.

— Тогда что ты тут делаешь?

— Сижу. Видишь же.

— Пап.

— Чего?

Максим не сказал ничего. Слово само вышло. Пап. Не «отец». Не «Игорь Николаевич». Пап. Смешное, детское, неподходящее к мужчине сорока одного года, который всю ночь торговался с навигатором за человеческую душу. Но отец на него никак особенно не отреагировал. Только чуть повернул голову.

— Семечки убери, — сказал он. — Потом поедем.

Максим вдруг засмеялся. Не от веселья. От невозможности. От того, что его мёртвый отец появился на пассажирском сиденье и первым делом прокомментировал соль. Вот так, вероятно, и должна выглядеть настоящая семейная мистика: никакого света с небес, только давление, картошка и «потом поедем».

— Это галлюцинация от усталости, — сказал Максим.

— Может быть.

— Ты не споришь?

— А смысл? У тебя всегда была привычка спорить с тем, что и так рядом.

Отец открутил крышку банки, достал огурец и откусил. Хрустнуло. Звук был настолько настоящий, что у Максима по