Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

— Остальные?

— Остальные никуда не делись. Но некоторые звонки можно принять только в настоящем. Позвоните живым вовремя — часть старых сама перестанет орать.

Он кивнул. В голове шумело. Как после долгого разговора, где сказано было мало, но всё по месту.

Светлана Борисовна вернулась к прилавку. Максим пошёл за ней. В магазине стало почти уютно: свет, селёдка, батарейки, хлеб, женщина в жилете с распустившимся оленем. Снаружи звонки на улице стихли. Не исчезли полностью, но стали редкими. Где-то далеко дребезжал один телефон. Потом другой. Посёлок будто выдохнул и снова занялся своими делами.

— Сколько я должен? — спросил Максим и сам поморщился.

Светлана Борисовна посмотрела на него с усталой жалостью.

— Вы обучаемы, но медленно.

— Тогда что мне купить? Чтобы не просто…

— Батарейки купите. В больнице вечно чего-нибудь не хватает. И леденцы. Матери после инсульта нельзя, наверное, но себе купите. У вас лицо кислое, как моя первая свекровь.

Он купил батарейки, леденцы, пачку салфеток и почему-то маленькую записную книжку у кассы. На обложке было написано: Для тех, кому надо перезвонить. Светлана Борисовна пробила товары. Чек вылез обычный почти до самого конца.

Батарейки — 140. Леденцы — 90. Салфетки — 65. Записная книжка — 50.

Принятый звонок — 1.

Сброшенное оправдание — 1.

Рекомендация: не копить. Связь портится.

— Касса сама? — спросил Максим.

— Нет, я обучила. Одинокой женщине надо с кем-то разговаривать.

— У вас дети есть?

Она сложила покупки в пакет.

— Дочь. В Новосибирске. Звонит по воскресеньям. Я беру не всегда.

— Почему?

Светлана Борисовна застыла на секунду. Потом раздражённо сунула в пакет ещё одну карамель.

— Потому что я тоже дура, Максим Игоревич. Не только вы. У нас тут не музей вашей исключительности.

Он улыбнулся. Очень слабо.

— Возьмите в это воскресенье.

— А вы до матери доедьте, а потом уже открывайте филиал совести.

— Справедливо.

— Конечно. Я вообще редко говорю красиво, зато часто верно.

Он вышел из магазина. На улице было тише. Телефоны на домах молчали, но теперь молчание походило на паузу, в которой можно самому набрать номер. До Северска — шесть часов двадцать восемь. Мать всё ещё могла не дождаться. Эта мысль ударила снова, но уже не смела всё остальное. Рядом со страхом теперь был принятый звонок.

Максим сел в машину и достал записную книжку. На первой странице написал: Артём. Мост. Потом ниже: Рита. Не исчезать. Мама. Не речь. Рука. Суп. Тише.

Телефон завибрировал. Сообщение от Артёма:

«Я нашёл мост. Он в коробке. Не выбросил».

Максим прочитал и почувствовал, что в груди опять стало больно. Но эта боль была уже не как нож. Скорее как нитка, которую натянули между двумя берегами. Тонкая, ненадёжная, но настоящая.

Он ответил:

«Спасибо, что сохранил. Посмотрим вместе».

Потом добавил:

«Я не гонил. Остановился, чтобы ответить».

Артём прислал:

«Ок».

И через минуту:

«Я спать».

Максим написал:

«Спокойной ночи, сын».

Палец завис. Он хотел добавить «люблю». Потом подумал, что не надо давить словом туда, где ещё болит. Но если не говорить, он опять станет своим отцом, который оставляет любовь в бардачке. Он написал:

«Люблю тебя».

Ответа не было. И это было нормально. Он не для ответа написал. По крайней мере, старался так думать.

Он завёл машину. Мотор схватил сразу. На выезде из посёлка табличка была другая: ПОСЁЛОК ПРИНЯТЫХ ЗВОНКОВ. Но когда фары скользнули по буквам, они снова стали прежними. Может, показалось. Может, дорога не любила слишком прямые символы и быстро исправилась.

Навигатор сказал:

— Связь с сыном усилена. Связь с матерью: высокая срочность. Впереди участок усталости.

— Какой ещё участок?

— Обычный.

— Наконец-то.

— Обычные участки чаще всего опаснее.

Максим выехал на лесную дорогу. Впереди была ночь, мокрый асфальт, лишние часы и Северск, до которого он ехал не самым быстрым путём, зато тем, после которого мог ещё смотреть сыну в глаза.

Через несколько километров телефон снова завибрировал.

На экране было сообщение из больницы:

«Состояние без ухудшения. Ваша мама просила спросить, вы едете?»

Максим остановился у обочины. Не потому что сообщение требовало ответа голосом. Просто потому что теперь так было правильно.

Написал:

«Да. Еду. Скажите ей: медленно».

Через минуту пришло:

«Передадим».

Он положил телефон в держатель, включил передачу и тронулся.

В лесу где-то далеко зазвонил телефон. Один раз. Второй. Потом замолчал.

Максим не стал оборачиваться. Не все звонки нужно догонять ночью. Некоторые достаточно наконец услышать.

Глава 10. Самый короткий путь

Самый короткий путь появился не на карте, а сначала в голове. Это было самое мерзкое. Не указатель, не голос навигатора, не синяя линия на экране. Просто мысль — тихая, разумная, почти заботливая. Она возникла, когда небо начало сереть, лес расступился, дорога стала ровнее, а усталость перестала быть драмой и превратилась в физику: веки тяжелели, шея ныла, мысли спотыкались одна о другую. Мысль сказала: а если всё это зря? Не как соблазнитель в плохой сказке. Как консультант, который пришёл с таблицей и показал неприятные цифры.

Ты едешь честно. Ты принял звонок, поел, поговорил с сыном, прочитал отцовское письмо. Прекрасный прогресс, Максим Игоревич. Только мать может умереть до твоего приезда. И что тогда? Ты будешь стоять у больничной койки с полным багажником нравственного роста, а руки у неё уже холодные. Ты приедешь человеком. Но к кому?

Он попытался отогнать мысль. Не получилось. Она была не чужая. В этом и беда. Чужую мысль можно послать, назвать манипуляцией, списать на навигатор, мистику, усталость, низкий сахар, плохую дорогу. А эта была его. Родная. Из старого внутреннего отдела, где всегда умели считать потери, оптимизировать маршруты и доказывать, что самый удобный выбор — не трусость, а ответственность.

До Северска оставалось четыре часа двадцать. Небо впереди бледнело. Дождь закончился, но стекло всё ещё было в каплях, и каждая встречная фара разлеталась по ним маленьким взрывом. На обочинах появились первые признаки жизни: закрытая пилорама, автобусная остановка с надписью «НАТАША, НЕ ЖДИ», вагончик шиномонтажа, где спал свет, и поле, в котором стоял одинокий трактор, похожий на животное, забытое после войны. Максим ехал и всё чаще ловил себя на том, что начинает клевать носом. Он открывал окно. Холод бил в лицо. Через пять минут холод становился частью усталости, как соль частью супа. Он