Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

— Ну и хорошо, — сказал я.

Сказал уже мимо него, потому что открылась задняя дверь. Лера выбиралась из машины. Именно выбиралась, другого слова тут нет. Поставила ногу на плитку, взялась за стойку и посидела так секунду, собираясь с чем-то, что у здорового человека собирается само. Потом выпрямилась и постояла, проверяя, держат ли её ноги. Лицо белое, губы без цвета. Она посмотрела на меня и улыбнулась, и на улыбку ей пришлось потратить силы, я это видел.

Интерфейс дошёл до меня раньше, чем она. Через двор, через открытую дверь машины, без всякого усилия с моей стороны. Обычно у Леры фон плотный, янтарный, с золотистой искрой на краю, я его знаю, как знаешь цвет собственных стен. Сегодня янтаря не было. Был серый, тусклый, с мелкой дрожащей рябью по всему полю, как бывает на старом телевизоре, когда антенну сдуло ветром. И под этим серым тонкой бурой нитью лежало раздражение, направленное не на меня и не на Володю. На себя. На собственное тело, которое подвело в рабочий день. Во рту стало кисло, как от аскорбинки, разжёванной без воды.

— Привет, — сказала она.

— Привет. Как ты?

— Голова весь день. — Тише обычного, будто громкость у неё тоже упала вместе со всем остальным. — И горло с обеда першит. Я две таблетки уже выпила, ничего не берёт.

— Какие?

— Ибупрофен. Последнюю час назад примерно. — Она посмотрела на телефон, как смотрят на часы. — Да, час.

Я это запомнил. Ибупрофен, час назад. Не знаю, зачем, но у меня в голове сразу выстроилась ось, длинная, с делениями, и на первое деление легла эта таблетка. Так у меня устроено ещё с прошлой жизни. Там на такие оси ложились транши и сроки поставок, а сейчас лег ибупрофен, и ось приняла её без разницы.

Володя посмотрел на Леру, потом на меня. Убедился, что она стоит, что я рядом и что дальше без него. Кивнул мне, сел за руль, и «Камри» ушла со двора тем же ровным ходом, что и приехала. Барон за стеклом проводил её взглядом и переключился на нас.

* * *

В доме Лера попыталась прожить обычный вечер. Сумку на стул у входа. Пиджак на спинку. Туфли. «Сейчас переоденусь», и к лестнице. У третьей ступеньки она остановилась, положила ладонь на перила и постояла так, будто ступенька была не третьей, а тридцатой.

— Что на ужин? — тихо спросила она в перила.

— Сядь. Ужин подождёт.

Она села. Даже не стала спорить, а это Лера, у неё спор идёт раньше, чем мысль. Я сходил за градусником, и она посмотрела на него, как на анкету в шесть страниц, которую надо заполнить прямо сейчас, ручкой, не вставая.

— Ген, ну я же говорю, голова.

— Голова я понял. Мне цифра нужна. Ты пила таблетки, они цифру сбивают, и я хочу знать, какая она сейчас.

Она вздохнула, взяла градусник и сунула под мышку. Барон подошёл и лёг на нижнюю ступеньку, привалившись к её ногам, и серая рябь погасла, а с ней и всё остальное. Дальше оставались глаза, руки и градусник.

Тридцать семь и шесть.

Цифра небольшая. Но час назад она выпила ибупрофен, и что она покажет, когда его действие прекратиться, я не знал. Диагноз я по ней ставить не собирался, я не врач и у меня хватало ума его не изображать. Я просто положил её на ось, рядом с таблеткой. Шесть вечера, тридцать семь и шесть.

Аптечка у нас жила на кухне в верхнем ящике, в коробке из-под печенья, и я вытряхнул её на стол. Пластырь. Ещё пластырь, другой фирмы. Третий, детский, с жёлтыми мордочками, откуда он у нас взялся, я не знаю, детей в доме нет. Полпачки ибупрофена, из которой Лера сегодня уже пила утром. Что-то от живота в мятой упаковке, название чуть стёрлось, срок стёрся вместе с ним. Пузырёк йода, бурый до черноты, такой йод у каждого стоит лет с девяностых и переезжает с хозяином из квартиры в квартиру. Глазные капли, просроченные на год. Всё.

Я стоял над этим богатством и думал, что в сервисе у меня в шкафу висит аптечка, где есть жгут, охлаждающий пакет, перевязочный набор, ножницы, и на дверце приклеен список, в котором Палыч раз в месяц галочками отмечает, что кончилось, а потом идёт ко мне с этим списком и показывает его, пока я не выдам денег. Если Мишка на мойке порежет палец, у нас всё есть, вплоть до бумажки, куда записать, кто и когда порезал. А дома два взрослых человека, у одного бизнес, у другой склады в двух странах, и на всё хозяйство — три пластыря и йод из начала двадцатых.

Я сгрёб это добро обратно в коробку.

— Чаю хочешь? С малиной. Я банку открыл.

Она закатила глаза. Чуть-чуть, но закатила, и мне от этого стало легче, чем от градусника. Пока у человека есть силы закатывать глаза, он ещё не больной, он просто раздражённый.

— Давай.

Аптека была в пятнадцати минутах, у поворота на трассу. С тремя пластырями и йодом ночь не переживёшь, это я понимал и без оси.

— Я в аптеку съезжу. Быстро. Ты ляг, телефон положи рядом. Если что, звони, я через десять минут буду тут.

— Ген, я не умираю.

— Я знаю. Поэтому и еду сейчас, пока в скорую звонить не надо.

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было что-то похожее на смех, на который не хватило сил. Я поставил чай на столик у кровати, она легла поверх покрывала, не раздеваясь, и Барон устроился на полу у кровати, положив морду на лапы. Он умеет ложиться так, будто его туда поставили специально.

* * *

Аптека оказалась маленькой, с одним окном и девушкой за ним. Лет тридцати, в очках, с усталым лицом, которому с утра задавали одни и те же вопросы. Барон остался дома, и я её видел. Серый фон, усталый, ровный, без зазубрин. И сквозь него тонкая лазурная нитка, чистая, как вода из родника. Ей было не всё равно. После целого дня чужих носов и чужих температур ей всё ещё было не всё равно, и я этому удивился