Гай Марий. Меч Рима - Антон Викторович Короленков

А вот другой союзник Мария, консул 101 г. Маний Аквилий, попал под суд по обвинению в вымогательствах на Сицилии, где он подавлял восстание рабов. Обвинения в его адрес были, судя по всему, обоснованны, а главное — подкреплены многочисленными свидетельствами (Cic. Flacc. 98). Поскольку обвиняли его старого соратника, Марий лично явился на процесс. Защищал же ответчика упомянутый Марк Антоний, прозванный за свое искусство красноречия Оратором. Цицерон вложил в его уста такой рассказ: «Когда Гай Марий, сидевший здесь же, рядом, поддержал мою горькую речь своими слезами, когда я, часто обращаясь к Марию, поручал ему его товарища и призывал его быть заступником за общую долю полководцев, то и это моление о жалости, и это воззвание ко всем богам и людям, к гражданам и союзникам было сильно лишь моими слезами и скорбью» (De orat. II. 196). Антонию не откажешь в ловкости: многие ли обратили бы внимание на молча плакавшего Мария? Теперь же он, не произнося ни слова, стал фактическим участником процесса[364]. Но главный свой трюк Антоний приберег для финала: «Уже закончив речь, он вдруг схватил самого Мания Аквилия, вытащил его напоказ и разорвал на нем тунику, чтобы видели судьи и римский народ все рубцы от ран, принятых им прямо в грудь; а сам повел рассказ и о той ране в голову, которую Ак-вилий получил от вражеского вождя. Так и убедил он тех, кому предстояло вынести приговор, что не для того судьба вырвала у вражеских копий человека, который и сам не щадил себя, чтобы здесь на его долю выпала не народная хвала, а жестокость судей» (Cic. Verr. II. 5. 3. Пер. В. Н. Чемберджи). Разумеется, Аквилий был оправдан. Это стало удачей не только для Антония, но и для Мария, который смог уберечь от осуждения своего старинного соратника, а заодно, вероятно, укрепило их союз[365].

Через несколько лет Марий и сам выступил в роли защитника[366]. Некоего Тита Матриния из италийского Сполетия (город в Умбрии) обвинили в незаконном получении гражданства от Мария. Иными словами, он являлся его клиентом, и защитить его было для арпината в известном смысле делом чести. Любопытно, что Цицерон, от которого мы только и знаем об этом процессе, в трактате «Брут», своего рода истории римского красноречия, ни словом не обмолвился о Марии — равно как и о Сулле, считая, очевидно, что виновникам гражданской войны не место в таком сочинении. А вот в рассказе о деле Матриния он не удержался от похвал великому земляку как оратору: «Если подействовало выражение лица Гая Мария, его голос, свойственный полководцу огонь в его глазах, его недавние триумфы, его присутствие, то пусть подействует его авторитет, пусть подействуют его подвиги, память о нем, пусть подействует вечное имя этого храбрейшего и прославленного мужа!» (Balb. 48–49. Пер. В. О. Горенштейна). Это, конечно, более чем скромное описание, но ясно, что произвести на слушателей впечатление победитель при Верцеллах умел, и словам Плутарха о том, будто «в большинстве случаев он терялся и робел перед криками в народном собрании» (Mar. 28. 4), верится с трудом, тем более что каких-либо примеров в доказательство не приводится. Так или иначе, Матриний был оправдан, и арпинат одержал еще одну победу — небольшую, но важную для него.

Наглядной данью уважения к заслугам Мария можно считать изображения на монетах того времени[367]. На квинарии 98 г. мы видим Викторию, увенчивающую трофей, по другую сторону которого сидит связанный пленник; рядом с ним кельтский сигнальный рог (RRC 332), что и позволяет видеть здесь указание на недавние победы Мария[368]. На квинарии 97 г. пленника нет, но вновь появляются Виктория и кельтский рог (RRC 333).

После всего этого не приходится принимать всерьез рассуждения Плутарха, будто, «уступая другим в любезном обхождении и во влиянии на дела государства, Марий жил теперь, пренебрегаемый [всеми], подобный орудию войны во время мира» (Mar. 32. 2)[369]. Конечно, прежним влиянием он уже не обладал (как и любой оставивший консульскую должность), но в популярности шестикратного консула и двукратного триумфатора, победителя грозных германских племен сомневаться не приходится, равно как и в его искусстве умелого обхождения с людьми. По возвращении из Азии он построил себе дом рядом с Форумом (Plut. Mar. 32. 1), как того требовало его положение одного из самых уважаемых лиц в государстве, и что бы ни писал Плутарх, дом этот наверняка был полон желающих увидеть прославленного полководца для каких-то дел или просто из желания выразить ему свое уважение. Подобно многим римским нобилям, Марий приобрел виллу в Кампании, близ Мизен[370]. Правда, Плутарх и здесь не воздерживается от колкостей, замечая, будто это поместье предназначалось «для жизни куда более изнеженной и роскошной, чем подобало человеку, прошедшему столько войн и походов» (Mar. 34. 3). Но каково мерило подобающего?

Тем временем подрастал юный сын Мария, родившийся в 109 г. Отец договорился о его браке с дочерью консула 95 г. Луция Лициния Красса, внучкой консула 117 г. Сцеволы Авгура[371]. Обычно считается, что молодые люди поженились уже в 90-х гг.[372], однако вполне возможно, что тогда состоялась лишь помолвка — брак для мужчины в возрасте 17–18 лет для римлян того времени был делом редким. Но в любом случае это стало еще одним примером по-прежнему немалого влияния победителя при Верцеллах, коль скоро с ним решили породниться столь видные представители римской знати[373].

Вероятно, неплохие отношения были у Мария и с принцепсом сената Марком Скавром. В 100 г. они вместе расправлялись с Сатурнином и его сторонниками, а теперь, похоже, занялись неблаговидными финансовыми операциями — Плиний Старший (XXXVI. 116) называет его укрывателем награбленного у провинциалов для Мария и его сообщников (Mariani sodalicii rapinarum provincialium sinus). О какой провинции идет речь, не говорится. Но, вероятнее всего, подразумевается Азия. Там сбор налогов осуществляли римские откупщики (публиканы), наживавшие на этом огромные барыши, и многие сенаторы через подставных лиц участвовали в столь прибыльных предприятиях. Именно в Азию, как мы помним, Марий ездил в начале 90-х гг., связан с азиатскими делами был и Скавр[374].

Именно с Азией был связана неприятная история, к которой оказался причастен и Марий. В 94 г. Квинт Муций Сцевола Понтифик[375] приехал туда в качестве наместника в ранге проконсула и пробыл там девять месяцев, активно противодействуя злоупотреблениям публиканов. Провинциалы были настолько ему признательны,