Гай Марий. Меч Рима - Антон Викторович Короленков

Отношения с принцепсом сената Марком Скавром, проявившим особое рвение в борьбе с Сатурнином[310], у него были явно неплохие[311]. Валерий Максим (III. 2. 18) сообщает, что Скавр призвал Мария защитить свободу, и можно не сомневаться, что сделал он это публично, и было бы очень странно, если бы тот решился не дать согласие. Поэтому если что-то с ним арпинат и обсуждал, то скорее технические детали. В итоге он собрал вооруженный отряд[312], который, судя по Плутарху, и одолел людей Сатурнина на Форуме[313], а затем блокировал их на Капитолии, отрезав от водопровода; в операции принял участие и второй консул, Валерий Флакк (Mar. 30. 4; Oros. V. 17. 6–8). Правда, Аппиан уверяет, будто все это Марий делал неохотно и с проволочками, а водопровод перерезали вообще другие (BC. I. 32. 144). И многих ученых он отчасти убедил — нерешительность Мария стали объяснять двойственностью его политической позиции, юридическими трудностями — приходилось поднять оружие на действующих магистратов[314], один из которых был плебейским трибуном — лицом священным и неприкосновенным[315], и т. д. Однако куда вероятнее, что Марий действовал решительно и без всяких колебаний[316], которые ему приписали лишь через много лет, благо никто уже опровергать подобных измышлений не стал бы.

Так или иначе, отрезанные от воды мятежники быстро сдались — Аппиан уверяет, будто Сатурнин надеялся, что Марий его выручит (ВС. I. 32. 144). Но это не более чем догадка — никто не знает, на что надеялся мятежный трибун. Мы знаем лишь, что консул обещал сдавшимся жизнь (т. е., очевидно, не убивать их до суда) (Cic. Rab. perd. 28). По словам Аппиана, «все» требовали тотчас умертвить пленных, но Марий отправил их под арест в здание сената (курию), где их убили — по одной версии, забросав кусками черепицы с крыши (App. ВС. I. 32. 145), по другой, более правдоподобной, — ворвавшись в курию Гостилия[317] и перебив находившихся там (Flor. III. 16. 7; Oros. V. 17. 9). В результате этой расправы, а также резни на улицах Города погибли Сатурнин, Главция (все еще остававшийся претором), квестор Гай Сауфей, так, по-видимому, и не вступивший в должность трибуна Луций Эквиций, брат Сатурнина Гней Корнелий Долабелла и многие другие. Даже дом мятежного трибуна разрушили[318]. То, что называют движением Сатурнина, было разгромлено.

Еще с античных времен общепринято мнение, будто Марий хотел спасти сдавшихся мятежников, но своеволие толпы погубило их. Однако непонятно, зачем было Марию сохранять жизнь Сатурнину и его людям. Будучи опытным политиком, он не мог не понимать, что толпа, требовавшая немедленной расправы с ними, выражала волю очень влиятельных людей. Суд над Сатурнином являлся делом непростым — для начала потребовалось бы лишить его должности трибуна[319]. Марий же, можно не сомневаться, такого суда и не хотел — еще на Капитолии, если верить Орозию (V. 17. 8), Сатурнин кричал, будто Марий — виновник его несчастий. Правда это или нет, но на суде он мог наговорить много лишнего. Трудно поверить, чтобы арпинат не сумел обеспечить охрану пленников — куда вероятнее, что он просто решил пойти навстречу пожеланиям виднейших сенаторов, а заодно чужими руками[320] избавиться от опасного свидетеля. Бесспорно, поведение, мягко говоря, не слишком благородное. Но мы не знаем, чтобы кто-то упрекнул Мария за это.

90-е годы

Описанные только что события Теодор Моммзен охарактеризовал с присущей ему хлесткостью: Марий «публично и окончательно сам себя уничтожил». И далее: «Трудно представить себе положение более жалкое, чем то, в котором очутился после этой катастрофы герой Акв и Верцелл. Положение его было тем более жалким, что все невольно сравнивали его с тем блеском, который окружал Мария еще несколько месяцев назад. При выборах должностных лиц уже никто ни в лагере аристократии, ни в лагере демократии не думал больше выставлять кандидатуру победоносного полководца»[321]. На страницах первого издания «Кембриджской истории древности» Хьюго Ласт высокомерно замечает: «Военные триумфы Мария оказались совершенно недостаточны, чтобы восполнить полное отсутствие у него талантов политика»[322]. «Марий потерял своих последних сторонников. Нобили негодовали, поскольку он был какое-то время союзником Сатурнина и Главции, а народ — потому, что он предоставил своих соратников мести аристократии», — пишет Жюль Ван Отегем[323]. И уже в новейшей биографии полководца Федерико Сантанджело констатирует в главе под выразительным названием «Падение Мария»: «Гигантский политический капитал, который он приобрел в ходе победоносных кампаний в Северной Африке и Галлии, оказался растрачен»[324].

Все эти суждения в той или иной мере основываются на представлении о Марии как об отличном воине, но скверном политике[325]. Скорее, однако, прав Артур Кивни: «Римлянам было нелегко забыть, что именно Марий избавил Город от почти неминуемого разрушения, и печальные события 100 г. лишь немного поколебали его репутацию»[326]. Хуже было другое: в условиях наступления мира надеяться на прежнее влияние он не мог ни при каких обстоятельствах. Марий уже шесть раз был консулом — невероятный успех, даже герои Второй Пунической войны Квинт Фабий Максим Кунктатор и Марк Клавдий Марцелл добивались этой должности лишь пятикратно, да и то Марцеллу пришлось один раз от нее отказаться. Сколько нобилей считали себя обделенными, когда Марий раз за разом становился консулом, причем в 100 г. уже в условиях мира. И это при том, что он был выходцем из Арпина и потому не принадлежал к римской знати. В такой ситуации после 100 г. независимо от его поведения в ситуации с Сатурнином, Мария неизбежно ожидала известная потеря влияния. Более того, всякое новое его возвышение, судя по всему, было для сенатской верхушки совершенно неприемлемо. Одно из важнейших достижений 100 г., аграрный закон, по-видимому, не отменили[327], но его проведение в жизнь спустили на тормозах — судя по всему, были основаны только две колонии, в Цизальпинской Галлии и на Корсике[328]. Но это оказывалось неизбежной платой за спасение собственной политической репутации — по необходимости жертвуя Сатурнином, Марий, естественно, ставил под вопрос и реализацию аграрного закона. Однако это было для него приемлемой ценой, да и воины, оставшиеся без земли, волнений не устроили[329].

Вполне логичная, казалось бы, мысль о том, что знать не могла простить победителю германцев союза с «демагогами», а народ — их предательства, источниками не подтверждается — нет сведений, чтобы впоследствии Мария упрекали за что-то подобное. Конечно, мы вообще