Гай Марий. Меч Рима - Антон Викторович Короленков

также наложили вето на предложение Сатурнина. Его это, однако, не остановило. Тогда Сервилий Цепион со своими сторонниками явился в комиции, сломал мостки и опрокинул урны для голосования (Rhet. ad Her. I. 17; 21). Однако люди Сатурнина взяли верх, и закон был принят.

Но самым важным законопроектом 100 г. стал другой, земельный. Предлагалось вывести колонии на Сицилии, Македонии, Ахайе. Отдельный проект предусматривал раздачу ветеранам Мария земель в Галлии, еще недавно занятых кимврами, а теперь перешедших в собственность римского народа[275]. Осуществление аграрных мероприятий предлагалось поручить Марию. В случае принятия закона комициями сенаторы были обязаны присягнуть на верность ему в течение пяти дней под страхом лишения места в сенате и штрафа в 20 талантов[276], т. е. примерно 500 тысяч сестерциев[277].

Если в 103 г. аграрный законопроект Сатурнина не вызвал серьезного сопротивления, то теперь обстановка несколько изменилась. Дело было не только в нежелании «потакать» «черни». Кое-кто из верхушки нобилитета, очевидно, опасался нового роста влияния Мария, который должен был руководить раздачей земли[278]. Как скажет впоследствии Катон Младший, «не столько я боюсь раздела земель, сколько награды, которой потребуют за него эти совратители и потатчики народа» (Plut. Cato Min. 31. 7. Пер. С. П. Маркиша).

Согласно законопроекту, Марий получал право даровать римское гражданство трем поселенцам в каждой из колоний. Отсюда иногда делается вывод, что речь шла об утверждении нового принципа: если при Гракхах предполагалось наделение землей римских граждан, то теперь шла речь о воинах[279] — если они гражданами не являлись, то при поселении в колонии они ими становились. На деле же дарование гражданских прав всего трем поселенцам в каждой колонии[280] мало что давало, да и допуск италийцев к колонизации имел место еще в начале II в., не говоря уже о более ранних временах. Но то, что Марий явно благоволил италийцам, сомнений не вызывает. Между тем городской плебс Рима, если верить Аппиану, именно из-за выгод, которые сулил италийцам новый закон, относился к нему враждебно (ВС. I. 29. 132). Думается, однако, что Аппиан слишком обобщает, выдавая за мнение плебса поведение тех простолюдинов, которые поддерживали врагов Сатурнина, причем явно не из «идейных» побуждений[281].

Затем Сатурнин назначил день для рассмотрения проекта в комициях и разослал гонцов, чтобы на голосование явились селяне (τοίς ουσιν άνα τούς αγρούς), «на которых всего более рассчитывал, так как они служили в армии под командой Мария… В назначенный для обсуждения законопроекта день возникло волнение, причем те из трибунов, которые противодействовали его проведению и потому подвергались со стороны Апулея оскорблениям, сошли с ораторской трибуны. Городская чернь стала кричать, что во время заседания народного собрания был слышен гром, а вследствие этого у римлян нельзя было выносить никаких решений. Сторонники Апулея тем не менее насильственно продолжали заседание. Тогда горожане подпоясали свои плащи, схватили попавшиеся им под руку дубины и прогнали сельчан. Последние, в свою очередь, по призыву Апулея, бросились с дубинами же на горожан и насильственно провели законопроект» (ВС. I. 30. 133–134. Здесь и далее пер. С. А. Жебелёва).

Прежде всего следует оговориться, что речь идет не о заседании комиций, где уже никаких обсуждений не разрешалось[282], а о сходке. Можно также подумать, что трибуны пытались наложить вето на законопроект, а их силой согнали с трибунала, как в свое время забросали камнями Бебия[283]. Между тем игнорирование вето нескольких трибунов было делом неслыханным и нашло бы отражение в источниках, но ни о чем подобном в них не сообщается. Аппиан пишет лишь о противодействии о стороны трибунов, под которым, судя по контексту, подразумеваются просто возражения против законопроекта, на которые сторонники Сатурнина ответили криками и бранью. Потасовки на сходках, по-видимому, случались, однако вряд ли деление на горожан и селян имело значение — перед нами, по-видимому, плод интерпретации Аппиана (или его информаторов). Этот автор придерживается жесткой схемы, в рамках которой смутьянами оказываются обитатели деревень, а их врагами — цивилизованные жители Города[284]. Между тем рассылать по селам за ветеранами не было необходимости, не говоря уже о технических трудностях такого мероприятия — наверняка их немало обитало в самом Риме.

Касательно грома как дурного знамения, которым пренебрег Сатурнин[285], надо иметь в виду следующее. Аппиан и автор сочинения «О знаменитых мужах» явно подразумевают, что мятежный трибун пошел на грубое нарушение обычая. Между тем это отнюдь не столь очевидно, как может показаться, поскольку знамениями, которых у богов не испрашивали, разрешалось пренебречь (Plin. NH. XXVIII. 17; Serv. Ad Aen. XII. 259). Конечно, ответственность падала на пренебрегавшего, и если он терпел неудачу, то это легко было истолковать как неверную интерпретацию воли богов, а то и злостное ее игнорирование. Сатурнин, как мы увидим, проиграл, и такая трактовка его поведения неудивительна.

Но на момент самого собрания отнюдь не было очевидно, на чьей стороне боги[286], и требуя прекращения заседания, да еще берясь за дубины, враги Сатурнина явно переходили границы дозволенного. Тем не менее Аппиан утверждает, будто именно приверженцы трибуна провели закон насильственно (βιασάμενοι τάν νόμον έκύρωσαν). Удивляться не приходится: он целиком на стороне недругов Сатурнина, их действия рассматриваются как безусловно законные, а сопротивление им — как проявление произвола и насилия[287]. Следует подчеркнуть, что Аппиан не имеет в виду, будто люди Сатурнина заставили проголосовать угодным им образом — под насильственным принятием закона подразумевается то, что «смутьяны» прогнали своих врагов, продолжили собрание и устроили голосование[288].

Однако голосованием дело не ограничилось. Как уже говорилось, закон предусматривал, что сенаторы должны принести клятву соблюдать его. Марий, если верить Плутарху, заявил в сенате, что заставлять сенаторов одобрить закон против воли, даже если он и не плох — дерзость. «Однако думал он иначе и, говоря так, лишь готовил коварную ловушку Метеллу», зная, что тот клятву приносить откажется и тем самым навлечет на себя ненависть народа. У Аппиана он просто говорит, что по доброй воле клятвы не принесет, но тоже намекается на «ловушку» для Метелла. Сенаторы единодушно согласились с Марием. Но когда через несколько дней Сатурнин обратился к ним с требованием принести клятву, Марий, согласно Плутарху, заявил, что сделает это «и будет повиноваться закону, если только это закон[289] (άλλ’ όμείσθαι και τώ νόμω πειθαρχήσειν, είπερ εστι νόμος) (этой «мудрой» оговоркой он хотел прикрыть свое бесстыдство)». (Примерно в том же духе выражается и Аппиан.) То же сделали и остальные сенаторы, не пожелав