Гай Марий. Меч Рима - Антон Викторович Короленков

постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают», — и этим поверг в страх Митридата, часто слышавшего язык римлян, но впервые узнавшего, какова бывает откровенность их речей» (Plut. Mar. 31. 4–5).

Уточним исторический контекст. Митридат VI Евпатор, царь Понта, проявлял все большую активность и посадил на царский престол в Каппадокии своего сына Аркафия под именем Ариарата IX. Это вызвало сильное недовольство царя Вифинии Ни-комеда III, который сам имел виды на каппадокийский престол. В таких условиях и приехал Марий в Малую Азию[346].

До сих пор иногда считается, будто он имел официальные полномочия[347]. Однако довольно странно, что Плутарх пишет лишь о намерении победителя германцев принести жертвы, умалчивая о поручении, полученном от сената. Если так, то рассказ вообще имеет очень малую ценность изначально, коль скоро о таком важном факте наш информатор не знает. Вероятнее все-таки, что при всей своей неряшливости Плутарх не написал о полномочиях Мария по причине их отсутствия. Весьма вероятен и факт самой встречи. А вот ее содержание, о котором высказано немало предположений, скорее всего, плод творчества тех авторов, у которых черпал материал Плутарх. Не исключено, впрочем, что позднее арпинат сам излагал дело таким образом, подчеркивая, как он поставил на место зарвавшегося врага Рима.

Еще менее вероятно, что Марий стремился разжечь войну на Востоке, чтобы получить в ней командование[348], хотя так и считают многие ученые[349]. Сказывается эффект «послезнания» — раз он возжаждет победить Митридата в 88 г. (см. ниже), наверняка такие намерения посещали его и раньше[350]. Однако вряд ли Марий не понимал, что римская верхушка ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы он снова получил самостоятельное командование. И разжигая новую войну, победитель германцев скорее добывал бы славу кому-то другому, что вряд ли входило в его планы. Тем не менее вполне возможно, что Марий хотел выяснить ситуацию в тех краях[351], коль скоро он отправился не только в Галатию, но и в Каппадокию[352]. Впрочем, Митридату просто могло быть лестно встретиться с самым прославленным из римских полководцев, который, в свою очередь, тоже не имел оснований пренебрегать вниманием со стороны царя. Похоже, сколь-либо заметного следа в предыстории Митридатовых войн эта поездка не оставила.

Порой считается, что сей сюжет поведали враги Мария, Сулла или Рутилий Руф[353]. Однако сам рассказ вполне благоприятен для его героя — он поставил на место Митридата, лютого врага Рима. Мотивация же отъезда (нежелание видеть возвращение Метелла[354] и жажда славы любой ценой), действительно могла восходить к писаниям его недругов (скорее всего Рутилия Руфа).

А вот в чем можно не сомневаться, так это в том, что Марий принес жертвы Матери богов (Кибеле), которую римляне отождествляли с Реей, супругой Крона (Сатурна) и матерью Зевса (Юпитера)[355]. Ее чтили в Риме давно — еще в конце Второй Пунической войны священный камень из Пессинунта, в котором видели одно из воплощений Матери богов, доставили в Город (Liv. XXIX. 1. 7–8; 14. 5–14). Популярна она была и на рубеже II–I вв. — ее бюст мы видим на аверсе той самой монеты 102 г., на которой была изображена Виктория, явно олицетворявшая победы Мария над германцами. В Рим во время войны с германцами приезжал из Пессинунта жрец Кибелы Баттак, как говорят, предсказавший римлянам победу в войне, а благодарный сенат решил воздвигнуть богине храм (Diod. XXXVI. 13; Plut. Mar. 17. 9–11).

Пока Марий путешествовал по Малой Азии, его заочно ввели в состав почтенной жреческой коллегии авгуров (Cic. Ep. ad Brut. I. 5. 3). Это мало увеличивало политический вес арпината, но все же было весьма престижно[356], особенно учитывая, что сделали Мария авгуром в его отсутствие — неслыханная честь[357]. Весьма вероятно, что этому поспособствовал один из старейших членов коллегии Квинт Муций Сцевола Авгур — недаром через несколько лет его внучка, как мы увидим, станет невесткой Мария. Так что вряд ли стоит говорить, будто после шестого консулата «Марий немедленно удалился из политической жизни»[358] — даже отсутствуя, он продолжал играть в ней заметную роль, да и его поездка в Малую Азию не была совсем отделена от политики.

В то же время в 98 г. арпинат, «опасаясь неудачи, даже не принял участия в цензорских выборах, допустив, чтобы избрали менее известных лиц, сам же лицемерно говорил, что не хочет навлекать на себя ненависть множества людей, сурово расследуя их жизнь и нрав» (Plut. Mar. 30. 5–6).

Вот как понял этот рассказ Эрнесто Вальджильо: перед нами «не только отказ от все еще незрелого винограда из басни. Марий должен был явственно ощущать усталость и отвращение к превратностям политической жизни и вместе с тем испытывать чувство страха, порожденного леденящим одиночеством»[359].

Неясно, однако, о каком одиночестве речь — как мы видели, у Мария оставались влиятельные amici, и ослабление влияния не стоит принимать за его утрату, которое подразумевает Вальджильо под полным одиночеством. В свою очередь еще полувеком ранее Фридрих фондер Мюль объявил этот рассказ Плутарха выдумкой, в высшей степени враждебной Марию, тем более что он не подтверждается другими источниками[360]. Здесь следует быть осторожным, ибо очень многие сведения этого писателя только у него и содержатся, но сами по себе оттого не становятся сомнительными, а главное — нужно отделять излагаемые любым античным автором (а Плутархом в особенности) факты от его трактовок. Сам по себе отказ Мария от соискания цензуры говорит о нем лишь как о разумном политике, продемонстрировавшем умение вовремя остановиться — верхушка сената ни при каких обстоятельствах не допустила бы его победы, а неудача после стольких успехов была бы особенно неприятна. Вполне вероятно, что на момент выборов Марий еще не вернулся в Рим, а то, возможно, и вовсе сделал это сознательно[361], чтобы его неучастие в них не столь бросалось в глаза[362]. Произносил ли он приписываемые ему слова, сказать трудно, но нельзя исключить, что это было не лицемерное, а шутливое объяснение отказа от попытки стать цензором[363]. В итоге рассказ Плутарха не содержит в себе ничего антимарианского, кроме того объяснения, которое дает писатель (или его источники) отказу Мария от участия в выборах цензоров, а оно в высшей степени пристрастно и основывается на ложном тезисе о потере последним всякого влияния.

В заключение остается сказать, что выбрали же на эту должность людей, вполне устраивавших Мария —