Как не влюбиться в спасателя - Тори Мэй

— Олесь, — Соня открывает дверь. — Там гость, спрашивает именно вас.

— Кто? — стряхиваю муку с фартука.

— Не знаю, но он такой… — она рисует в воздухе мужскую фигуру. — Импозантный.

— Пусть подождет минутку, хорошо? — стягиваю головной убор.

— Хорошо, — она застревает в проходе. — Есть еще кое-что: вы не против, если я убегу на полчасика?

— Зачем? — хмурюсь.

— В супермаркет, — смотрит в пол. — Феликсу позвонили и ему пришлось срочно уйти, а я вам мясо обещала.

— Какая неожиданность! — удивляюсь театрально. — Считай это намеком от Вселенной, Зайчуля. А насчет выпечки не переживай — у меня уже все готово, — обвожу жестом духовой шкаф, в котором кружатся пухленькие корзинки.

— Мне жаль, что так вышло.

— Себя лучше пожалей, пока не поздно.

Когда мы вместе с расстроенной Соней возвращаемся в зал, первое, что я вижу — лежащий на витрине минималистичный букет: бордовые каллы, перетянутые жемчужной лентой.

Узнаю почерк и поднимаю глаза на дарителя:

— Привет, Олеся! Рад тебя видеть.

— Эмиль! — улыбаюсь растерянно. — Что ты здесь делаешь?

30. Птичка

Вячеслав

Проклятая больничная разлетайка! Ерзаю, пытаясь встать, а это платье к голым ногам липнет и задирается в ненужных местах.

Медсестра велела не спорить — мол, удобнее так: есть доступ к ране, швы дышат.

Ага, дышат, но не швы, а то, что, к счастью, уцелело. Скорее бы свое добро в штаны сложить.

Сегодня первый день, когда мне разрешили подняться с койки. С утра я уже прошелся под наблюдением врача, привлекая внимание стажерок, которым пришлось наблюдать мой голый зад, а сейчас планирую подняться самостоятельно — хочу встретить Олесю на своих двух.

Обливаясь липким потом, поднимаюсь на костыли и ковыляю до подоконника. Бедро пульсирует тупой болью, но в целом терпимо.

Упираюсь руками в край окна, всматриваюсь в тяжелое осеннее небо и снова прокручиваю в голове разговор с генералом:

— По уму, Титов, я должен был тебя отстранить, — начал он без прелюдий. — За самоуправство, нарушение плана операции и создание угрозы члену команды — то есть, тебе.

Я промолчал. Глупо было оправдываться, когда всё уже случилось.

— Но, — он сделал паузу, — благодаря твоему «всплеску героизма», как выразился Быков, мы взяли ключевое звено. На берегу был не основной груз. Основной пытались увезти с той части берега, что южнее, но из-за твоей шумихи они решили переждать с отбытием. Так мы их накрыли. Считай, ты отделался…

— Выговором? — хмыкнул я.

— Премией, — пробасил он. — Но выговор на всякий случай тоже прилетит. Чтоб знал.

Генерал развернулся и уже на выходе бросил через плечо:

— В следующий раз таких поблажек не жди, Слава, — добавил по-отцовски. — На то мы и формировали спецотряд, чтобы головой, а не сердцем думать.

Я уже было откинулся на подушку, но язык сработал раньше головы:

— Товарищ генерал…

Он приподнял бровь.

— Такого больше не повторится.

— Это хорошо, Титов.

— Потому что я выхожу. Если с проектом «Станция» мы закончили, то я… — собираюсь с мыслями. — То я подам в отставку.

Он прищурился, подошел ближе, будто не расслышал.

— Ты серьёзно? Уверен, Титов? Такая хватка, такая подготовка. У нас запланирован новый перехват, как раз нужна пара крепких рук…

— И ног? — я кивнул на перевязанную конечность.

— Дело твое, Слава, — он переложил фуражку из руки в руку. — Неужели хочешь прозябать в этой морской деревне?

— Да, здесь я нашел, что искал, — ответил я твердо.

Он кивнул по-военному коротко, без особо одобрения, но и не осуждая.

— Передумаешь, знаешь, где нас найти.

На том мы и закончили, и я остался сидеть на кушетке в нелепой разлетайке, с торчащим из руки катетером и ощущением, что впервые за долгое время сделал все правильно.

* * *

«Если ты решила бросить меня после того, как увидела мои голые колени в больничной робе, то я все пойму.» — печатаю Сладковой сообщение.

Олеся задерживается, как и в предыдущие вечера: взяла в привычку стряпать для меня мясную выпечку и приносить ее горячей.

Так и раздобреть недолго, а отказаться не получается — слишком вкусно.

Ковыляю назад, укладываюсь на кушетку и думаю, как же непредсказуемо устроена жизнь. Совсем недавно я боялся открыть Олесе душу, а теперь уже который день жалею, что она не беременна.

Не то чтобы мы обсуждали это всерьез, просто после той ночи все внутри перевернулось, и я вдруг понял, что хочу настоящей жизни.

С домом, где пахнет выпечкой, с громкой семейной возней и с той самой, для кого хочется быть лучше, даже если она при этом может и скалкой врезать.

Дверь тихонько скрипит, но вместо Олеси в палату заходит Колян. В руках пакет, на лице — замешательство.

— Здорово, Слав! Вот все, как ты просил: треники и футболку.

— Слава владычице морской! И тебе, Коля, — забираю одежду. — А что с мордой лица у тебя? Выглядишь, как будто тебе хвост прищемили.

Он чешет затылок:

— Да вот… сегодня же занятие в школе спасателей было, — он замолкает. — Вернее, должно было быть. Но никто из подростков не пришёл на тренировку.

— Вообще никто? — спрашиваю, стараясь натянуть штаны, почти не сгибая ногу.

— Вообще. Даже те, кто обычно вперед паровоза прет. Говорят, мол, родители запретили.

— Все разом? — прищуриваюсь.

— Угу.

— Знаешь что-то? — сразу секу, что дело нечистое.

Колян недолго мнется, а затем выдает в свойственной ему манере:

— Какая-то инфа гуляет про вас по городу, шеф… — не смотрит в глаза. — Что-то там про несчастный случай. А теперь еще это ранение подозрительное. Все родители обос… испугались, короче.

Кто-то решил пустить слухи и скомпрометировать меня именно сейчас, когда все только-только начало налаживаться.

— Птичка завелась, значит, — я выпрямляюсь, завязывая шнурки треников на талии. Так-то лучше.

— Какая еще птичка?

— Птица-клеветун. Известна тем, что базарит лишнее.

— Знаете, кто? Только скажите, я ему…

— Знаю, только не твоя это проблема, салага. Твоя— приглядывать за станцией, пока я тут прохлаждаюсь. Принес документ?

— Принес, — Колян достает ручку и сложенный лист бумаги и протягивает мне. — Вот, как вы просили.

— Будешь пока исполнять обязанности главного. Готов?

— Готов, — кивает серьёзно.

— К Зайчиковой в кофейню во время смены не бегать, — смотрю на него строго.

— Не буду, — фыркает бедолага. У него даже лицо вытянулось: — Она меня отшила.

— Не кисни, — бью его по плечу. — Найдёшь ты еще свою единственную.

— В море их искать, что ли? — бурчит.

— Тьфу на тебя, в море теплые женщины не водятся, — машу на него рукой. — Не тупи в следующий раз, как придешь навещать. Мне с утра