Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

«способность… предметов удовлетворять потребности людей»,

т.е. отражали какие-то первоначальные обобщения места данного предмета или явления в деятельности первобытного человека (которая безусловно была – применительно, по крайней мере, к трудовым процессам – деятельностью общественной). Ведь, как мы только что видели, есть все основания, развивая мысли Маркса и Энгельса, допустить на ранних этапах развития сознания и языка слитность коммуникации и трудовой деятельности, отсутствие деятельности общения как самостоятельной деятельности. Конституирование и оптимизация трудовой деятельности на описываемой ступени осуществляется, так сказать, внутри самой этой деятельности[208].

Далее регулирующая функция речевой коммуникации дополняется и в большой мере заменяется знаковой функцией.

«Звуковой сигнализм животных в своем наибольшем развитии… никогда не становился орудием мысли. Сознание возникает там, тогда и постольку, где, когда и поскольку слепые стереотипные, приспособленные к естественной среде… сигналы животных начинают уступать свое место словесному сигнализму… К выяснению характера и путей происхождения этого вторичного сигнализма – сигнализма словом и сводится вопрос о происхождении сознания с точки зрения его физиологических и психологических механизмов»[209].

Для такого выяснения особенно много сделал советский психолог Л.С. Выготский и его школа. Можно вслед за А.Г. Спиркиным констатировать, что «знаковая»,

«членораздельная речь могла сложиться в условиях образования сравнительно сложных форм общественной жизни, требовавшей глубокого и многостороннего контакта членов этого общества между собой, и способствовала выделению общения из непосредственного процесса производства в относительно самостоятельную деятельность»[210].

Эта сторона проблемы глоттогенеза, к сожалению, осталась открытой в большинстве современных исследований.

Изложенная здесь концепция не является общепринятой. В частности, она вызвала критические замечания со стороны Н.А. Тих[211]. Н.А. Тих в сущности защищает мнение В.В. Бунака о происхождении речи от «жизненных шумов» высших обезьян и противопоставляет неэмоциональные «жизненные шумы» эмоциональным и потому «непригодным» для глоттогенеза. Мы это мнение оспариваем, считая, что в трудовом коллективе первобытных людей должны были использоваться для целей коммуникации те звуки, которые уже имели коммуникативную значимость:

«лишь общий звук имел возможность сделаться языковым»[212].

Едва ли речь могла возникнуть из случайных нефункциональных звуков, лишь сопровождающих другие акты поведения.

Что касается конкретных форм звуковой коммуникации, то здесь, во-первых, необходимо указать на то, что в развитии языка не могло быть последовательности «от формы к функции», которая постулируется В.В. Бунаком, Н.А. Тих и другими авторами. Проще говоря, чтобы используемый в общении звуковой комплекс стал членораздельным и вообще получил какую-то формальную специфику, он должен сначала получить новую социальную функцию. Эта мысль очень ясно выступает у Энгельса. Поэтому речь первобытного человека – по крайней мере у архантропа – должна была какое-то время оставаться в формальном отношении тождественной звуковой коммуникации протантропов.

«Различие заключалось здесь, конечно, не просто и не только в богатстве тех или иных модуляций, не в разнообразии звуков, а в их общественной роли, в их социальной функции у человека»[213].

Кстати, о самом понятии членораздельности. Обычно авторы, рассуждающие о первоначальных формах общения, неправомерно проецируют структурные особенности современного языка на ранние этапы глоттогенеза; на этот недостаток, очень распространенный, совершенно правильно указал в одной из своих последних работ покойный П.С. Кузнецов[214].

Итак,

«человек под давлением социальных отношений должен был создать себе возможность сношения с другими людьми, т.е. должен был создать слово» (курсив наш. – А.Л.)[215].

Речь не прилагается к жизни и совместной деятельности трудового коллектива первобытных людей, а является одним из средств, конституирующих эту совместную деятельность. Речь по существу своему – не дело индивида, изолированного носителя языка: это, прежде всего, внутренняя активность общества, осуществляемая им при помощи или через посредство отдельных носителей языка. Другой вопрос, что на определенном этапе развития речь может использоваться индивидом, так сказать, в несобственных функциях.

Развитие языка и речевой коммуникации в их современных формах связано с современным типом общества; очевидно, говорить о чем-либо подобном применительно к ранним этапам глоттогенетического процесса не представляется возможным.

3

Выше мы констатировали, что в работах многих авторов, пишущих о проблеме глоттогенеза (особенно характерны в этом отношении статьи В.В. Бунака), имеет место недооценка социологической специфики коммуникации в первобытном обществе. Другим типовым недостатком подобных работ является упрощенное представление о том, что такое интеллект и что такое мышление, сведение развития психики формирующегося человека к развитию логических форм осознания им мира. Так, по В.В. Бунаку, уже у архантропа мы имеем дело хотя и с «зачаточными», «слитными», но все же «понятиями».

Наиболее распространенное представление о психологической специфике ранних этапов глоттогенеза сводится к следующим (как мы в дальнейшем постараемся показать) совершенно неприемлемым основным положениям:

а) развитие мышления есть развитие форм или способов осознания действительности, развитие абстрактных знаний о предметах или явлениях;

б) это развитие идет от конкретных представлений к общим, от общих представлений к понятиям, а от изолированных понятий к их сочетанию; этот процесс постепенен, он не включает качественного скачка, не предполагает перехода к принципиально новому механизму психологического отражения;

в) развитие психики вольно или невольно приравнивается к развитию мышления.

Начнем с того, что развитие психики у первобытного человека ни в коем случае не может быть отождествлено с развитием мышления. Подобный взгляд связан прежде всего с крайне упрощенным представлением о месте языка в психической жизни современного человека: язык понимается как коррелят мышления и только[216]. Это, бесспорно, не так. Мы еще вернемся к роли языка в восприятии. Далее, специфически человеческая (опосредованная) память чаще всего функционирует именно на основе языка. Менее очевидна связь языка с воображением. Приведем, однако, данные известного эксперимента М.М. Нудельмана, в котором выяснилось, что человек способен вообразить и изобразить лишь те элементы береговой линии (на карте), которые связаны у него со словесным обозначением – заливы, острова, полуострова и т.п.[217] Внимание постольку связано с языком, поскольку мы соотносим его с различными видами осознания человеком своей деятельности: означение при помощи языка является необходимым условием такого осознания.

Точно так же язык участвует в мотивации человеческого поведения, опосредуя процесс конкретизации, опредмечивания потребности в объекте и превращения ее в собственно мотив. Наконец, язык является орудием идентификации эмоций и в этом плане опосредует эмоциональное поведение человека. Из сказанного видно, что язык более или менее интимно участвует практически во всех формах поведения человека, опосредуя тем или иным образом почти любые психические процессы и психические функции.

Обращаясь к психике первобытного человека,