Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

«На примере североамериканских индейцев, – писал Ф. Энгельс, – мы видим, как первоначально единое племя постепенно распространяется по огромному материку; как племена, расчленяясь, превращаются в народы, в целые группы племен, как изменяются языки, становясь не только взаимно непонятными, но и утрачивая почти всякий след первоначального единства…»[237].

Как известно, такого рода факты имели место в истории многих лингвистических ареалов. В формулировке Энгельса подчеркнуты конечные результаты лингвистических процессов, берущих начало в самой организации родового общества, предполагающей последовательное расчленение и расселение общественных коллективов, связанных родством. Возникновение, развитие и закрепление диалектных различий понимаются, таким образом, как закономерный результат усиления территориальной разобщенности.

Нельзя не заметить, что изученная Морганом на североамериканском этнографическом материале и обобщенно сформулированная Энгельсом закономерность новообразования языков и диалектов в условиях родоплеменного общества естественно вписалась в полученные на материалах различных лингвистических семей наблюдения и выводы сравнительно-исторического языкознания, успехи которого, как известно, высоко ценил Энгельс.

Характер лингвистических связей между отдельными родственными общинами эпохи родо-племенного строя вероятно можно воссоздать по данным некоторых бесписьменных языков недавнего прошлого и даже настоящего времени. Язык (или языки) родо-племенных коллективов, имеющих общее происхождение, выступает в виде диалектной непрерывности, с тенденцией к обособлению в сложных географических условиях. Рассматривая основы существования родового общества у индейцев Северной Америки (по материалам Л. Моргана), Энгельс отмечает:

«Население в высшей степени редко; оно гуще только в месте жительства племени; вокруг этого места лежит широким поясом прежде всего территория для охоты, а затем нейтральная полоса леса, отделяющая племя от других племен и служащая ему защитой»[238].

Указывая, что у племен с родственными языками нейтральная полоса бывала ýже, а у племен, не родственных друг другу по языку, – шире[239], он вспоминает сообщение Ю. Цезаря о необитаемом лесе, который отделял воинственное племя свевов от соседних херусков. По свидетельству Цезаря, германские племена вообще стремились окружать свои территории более или менее обширными необитаемыми пространствами. Можно думать, что такой тип расселения был в особенности характерен для воинственных племен позднеродового общества, вступавшего в период военной демократии. Другим вариантом межплеменных связей, вероятно, могли быть и относительно мирные взаимоотношения в условиях более или менее контактного расселения, особенно при преобладании земледельческого типа хозяйства.

В условиях родового общества даже незначительная территориальная разобщенность при нерегулярности сношений, по-видимому, могла создавать предпосылки для диалектного варьирования. В этом отношении интересны наблюдения Н.Н. Миклухо-Маклая, отметившего непрерывность накопления диалектных различий от одного селения к другому в говорах папуасов Новой Гвинеи[240].

Одной из интересных задач лингвистической географии было бы проследить конфигурацию диалектных районов на территории давнего расселения племен, еще сохраняющих общинно-родовую организацию. Известные аналогии может, по-видимому, представлять опыт лингвогеографического изучения бесписьменных языков населения отдаленных горных районов, пережиточно сохраняющего элементы древнего родоплеменного уклада.

Обособление отдельных звеньев первичной диалектной непрерывности, связанное с определенными географическими условиями (территориальная отдаленность, сложность горного рельефа, препятствующая общению), при отсутствии объединяющих факторов общественного характера могло иметь естественным результатом превращение диалектов в самостоятельные языки. Факты такого рода, как известно, были отмечены Морганом в истории коренного населения Северной Америки. Сходные, но, вероятно, еще более значительные по своим масштабам процессы должны были развертываться в позднеродовых обществах Европы и Азии – в связи с дальнейшим расширением военных походов, захватами новых земель, массовыми переселениями племен и племенных союзов, которые вели к перегруппировкам родо-племенных объединений и резким разрывам лингвистической непрерывности[241].

2

В самой организации родового общества уже существовали предпосылки, которые, при благоприятных условиях и на относительно более высоких уровнях развития этого общества, открывали пути создания обобщенных типов речи, приобретавших в принципе наддиалектный характер. Имеется в виду различие форм речевой коммуникации, слагавшихся прежде всего внутри самих общественных коллективов общинно-родового строя. Для понимания этой внутренней стратификации языковых отношений определяющее значение имеет прежде всего характер организации родового общества, открытый Л. Морганом.

Морган изучил организацию родо-племенных отношений у североамериканских индейцев, избрав в качестве основной модели высокоразвитую систему родовой организации ирокезских племен. Эту модель он использовал при изучении пережитков архаического общественного уклада, сохранявшихся у древних греков и римлян. Анализ блестяще обнаружил подобие и тем самым подтвердил универсальный характер модели, взятой за основу.

На примере ирокезского рода и соотносительных с ним категорий – фратрии, племени и союза племен – Энгельс, обогатив материалы Моргана результатами собственных исследований (в области истории Греции и Рима, а также специально по вопросу о родо-племенной организации древних германцев и кельтов), определил основные структурные принципы, лежащие в основе организации доклассового общества и являющиеся общими для всех народов вплоть до их вступления в эпоху цивилизации и даже еще позднее[242]. Исходя из того, что определяющим признаком при формировании общественных единиц первобытнообщинного строя является объединение по кровнородственным связям, Энгельс взял в качестве исходной единицы категорию рода, над которой надстраивается вся остальная система;

«…коль скоро основной общественной ячейкой является род, из него с почти непреодолимой необходимостью, – ибо это вполне естественно, – развивается вся система родов, фратрий и племени. Все три группы представляют различные степени кровного родства, причем каждая из них замкнута в себе и сама управляет своими делами, но служит также дополнением для другой. Круг дел, подлежащих их ведению, охватывает всю совокупность общественных дел человека, стоящего на низшей ступени варварства»[243].

Ограничив свой анализ высокоразвитой и тем самым относительно поздней (низшая ступень варварства) системой общинно-родовой организации, Энгельс последовательно перечислил наборы организационных норм, характерных для каждой из единиц системного ряда – от рода до союза племен. Эти наборы соотносительны. Вот эти перечни.

В типичном индейском роде господствуют следующие обычаи:

1. Род выбирает своего сахема (старейшину для мирного времени) и вождя (военного предводителя).

2. Род по своему усмотрению смещает сахема и военного вождя.

3. Никто из членов рода не может вступать в брак внутри рода.

4. Имущество умерших переходило к остальным членам рода, оно должно было оставаться внутри рода.

5. Члены рода обязаны были оказывать друг другу помощь, защиту и особенно содействие при мщении за ущерб, нанесенный чужими.

6. Род имеет определенные имена или группы имен; с родовым именем неразрывно связаны и родовые права.

7. Род может усыновлять посторонних и таким путем принимать их в члены всего племени.

8. Религиозные церемонии более или менее связаны с родом. Во время шести ежегодных религиозных празднеств ирокезов сахемы и военные вожди отдельных родов в силу своей должности причислялись к