Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

В.М. Жирмунский, упоминаемые Тацитом ингвеоны, иствеоны и эрминоны, обладавшие общим этногенетическим мифом (происхождение от бога Туисто, его сына Манна и трех сыновей последнего),

«представляли культовые объединения, из которых каждое, признавая родство с двумя остальными, почитало своего особого божественного родоначальника»[262].

С общностью племенных мифов и культовых традиций В.М. Жирмунский считает возможным связывать историческое единство трех основных западногерманских племенных групп, засвидетельствованных римскими историками, и их диалектов – вывод, имеющий большое значение для сравнительной грамматики германских языков.

«Наличие объединяющего их этногенетического мифа, рассказывающего об их общем происхождении, является во всяком случае весьма важным свидетельством если не в пользу их реальной генетической общности, то в пользу того, что в I в. н.э. она осознавалась как таковая на основе древних мифов и культовых объединений, а мифы эти, согласно рассказу Тацита, закреплены были в „старинных песнях“ (antiqua carmina), которые „являлись у них единственным видом памяти (о прошлом) и анналов“ и в которых они прославляли „происхождение народа и (его) родоначальника“ (originem gentis conditoremque, Germania, cap. 2, 92)»[263].

В отношении языка, продолжает В.М. Жирмунский,

«необходимо во всяком случае признать наличие теснейшего контактного развития, языкового общения и обмена между соседними племенами западной Германии, близкородственными по происхождению и языку, на основе тесных исторических и культурных связей и взаимодействий между ними как участниками тех же культовых военных племенных союзов и передвижений в поисках новой оседлости…»[264].

Единство традиций устной поэзии, хорошо засвидетельствованное, в частности, в древнегерманском культурном ареале, также можно рассматривать как один из важных факторов, поддерживавших существование межплеменных наддиалектных койне. В жизни позднеродового общества, в котором письменность, даже если она и применялась для каких-то ограниченных нужд, еще не выполняла общекультурных функций, устная поэзия, отражавшая идеологические интересы этого общества, организованного на основах военной демократии, играла большую роль, украшая часы досуга и вдохновляя военные дружины к новым подвигам. Это была уже не окказиональная поэзия, но «высокая литература» героического содержания, служившая, по словам Тацита (по поводу древних германцев), единственным видом «повествования о былом», своего рода «анналами». Языком ее был поэтический наддиалект, отличавшийся составом своих формул, архаизмом лексики, а также бóльшими или меньшими расхождениями с грамматикой и фонетикой обыденной речи. Ярким образцом такого особого наддиалекта является язык гомеровской поэзии, отразивший в себе сложную историю древнегреческой эпической традиции, восходящей к микенской эпохе. Древнегерманская эпическая поэзия также имела свой особый язык, архаичный и конвенциональный в его насыщенности традиционными формулами, стилистически изощренный и обладавший, по-видимому, наддиалектными чертами.

Создавшиеся в условиях родового общества и приобретавшие наддиалектный характер особые формы устной речи, связанные с высокими стилями речевого общения, могли в течение длительного времени поддерживать состояние унаследованной близости племенных языков, замедляя процесс их дальнейшего расхождения. Определенную роль при этом могло играть влияние нормы устно-литературного койне на характер повседневно-бытовой речи, в результате чего происходило в известном смысле «олитературивание» последней. Можно предполагать, что такое влияние, вероятно, оказывавшееся и в более ранние периоды развития, особенно усиливалось в позднеродовом обществе.

Этому должны были благоприятствовать:

· развитие органов военной демократии,

· развитие системы норм обычного права,

· расцвет устной поэзии и

· расширение ее идеологических функций.

Подтверждением такой гипотезы могли бы служить некоторые факты из истории языковых отношений, складывавшихся в тех ареалах, где длительное сохранение пережитков родоплеменного уклада достаточно хорошо известно. Так, например, в горных районах северной Албании, где развитая система родоплеменных отношений существовала еще в XIX в. и где наддиалектная норма эпического койне и общественно-ритуальной речи высокого уровня еще недавно представляла собой идеальную языковую модель для общества горцев, сохранявших в своем быту целый ряд пережитков патриархального уклада, степень расхождения между койне и живой диалектной речью варьирует в зависимости от степени устойчивости сохранения этого наследия. Наиболее велики расхождения в окраинных частях ареала. В центре ареала, особенно в удаленной от путей сообщения высокогорной краине Никай и Мертур, наряду с сохранением множества пережитков патриархально-родовой организации и наряду с отмечаемой фольклористами особенной чистотой и последовательностью эпических традиций, менее чем где-либо заметен разрыв между звуковой стороной повседневно-бытовой речи, представляющей говор в собственном смысле слова, и фонетической нормой северогегского эпического койне[265].

Можно предполагать, что влияние древнескандинавского устно-литературного койне на живую народно-разговорную речь норвежцев эпохи викингов было настолько велико, что исландские первопереселенцы, на несколько веков сохранившие институты родового общества в виде своеобразной системы «народовластия», также привезли с собой и сохраняли уже в достаточной степени «олитературенный» язык. Разговорная речь их, по-видимому, была очень близка к той устно-литературной языковой модели, которая с такой полнотой и силой получила воплощение в языке саг. М.И. Стеблин-Каменский указывает, что

«исландский язык стал литературным еще до того, как он стал письменным. Отсюда исключительная близость древнеисландского литературного языка к устной народной речи»[266].

Как отмечается далее, одиннадцать веков тому назад, когда происходило заселение Исландии,

«языковые различия в пределах Скандинавии были еще очень невелики»

и по всей вероятности,

«речь первопоселенцев в Исландии с самого начала не была тождественна какой-то одной разновидности скандинавской речи на континенте»[267].

Если это устойчиво сохранявшееся языковое единство древней Скандинавии истолковать как результат длительного влияния на народно-разговорную речь устно-литературного койне, сложившегося в условиях родо-племенного строя, то и ранняя «литературность» исландского языка может быть истолкована как один из элементов того наследия позднеродового общества, которое привезли с собой и утвердили на земле Исландии норвежские родовые общины, бежавшие в IX – X вв. от притеснений королевской власти. Возможно, что именно этой ранней «литературностью» исландского языка и огромной ролью устно-литературной традиции в жизни исландского народа можно объяснить отсутствие в этом языке заметных диалектных различий.

6

Предложенные выше гипотезы относительно характера и форм языковых отношений, складывавшихся в условиях родового общества, могут быть использованы при постановке некоторых важных проблем исторического языкознания.

Теория сублимированных вариантов языка, связанная с представлением о соотносительных уровнях речевого общения, открывает выход в изучение вопроса об историческом характере так называемых праязыков или праязыковых состояний.

В сравнительном языкознании давно и повсеместно зарегистрирован факт значительно большей близости между родственными языками в древнейшие эпохи их истории – по сравнению с позднейшими периодами. Так например, древние индоевропейские языки, даже в состоянии, уже засвидетельствованном письменными памятниками, еще сохраняли значительное сходство между собой – обстоятельство, в немалой степени стимулировавшее быстрое и эффектное развитие индоевропеистики. Что касается таких групп близкородственных языков, как славянские и германские, то здесь невозможно игнорировать тот вполне очевидный факт,