Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

«Основными признаками национального литературного языка являются его тенденции к всенародности или общенародности и закономерная нормативность. Понятие нормы (или норма) – центральное в определении национального литературного языка (как в его письменной, так и разговорной форме). По этому признаку литературно-разговорная форма национального языка нового времени резко отличается от разговорного койне пред-национального периода»[287].

Вместе с тем нельзя считать, что до-национальные формы наддиалектной речи не имели собственных, им присущих языковых примет, весьма устойчивых и, в смысле их традиционности, нормативных. В первую очередь это относится к языку эпической поэзии. А.В. Десницкая пишет:

«В жизни позднеродового общества, в котором письменность, даже если она и применялась для каких-то ограниченных нужд, еще не выполняла общекультурных функций, устная поэзия светского характера, отражавшая идеологические интересы членов военных дружин и их вождей, играла исключительно большую роль, украшая часы досуга и вдохновляя к новым подвигам. Это была уже не окказиональная поэзия, близко связанная с повседневной жизнью, но „высокая литература“. И языком ее был поэтический наддиалект, отличавшийся составом своих формул, архаизмом лексики, а также бóльшими или меньшими расхождениями с грамматикой и фонетикой повседневной речи»[288].

Таким образом, происходит известное стилевое обособление наддиалектного койне определенного типа, а сами типы койне и их соотношение с местными говорами находят свое объяснение в социально-исторических условиях, приведших к их возникновению[289]. Следовательно, можно констатировать историческую подвижность диалектического единства, в виде которого выступает язык со всеми разновидностями его диалектов.

Будучи противоречивым единством, реализуемым в виде многообразия диалектов, язык содержит внутренние потенции развития как по линии конвергенции, так и дивергенции. Во всех случаях как расхождения, так и сближения диалектов рассмотрение происходящих в них изменений только с точки зрения чисто структурных закономерностей оказывается недостаточным, хотя результатом подобного исторического развития могут явиться значительные структурные преобразования языка. Воздействие экстралингвистических условий в каждом отдельном случае языкового развития создает сложную картину сочетания системных свойств самого языка и конкретных условий их функционального применения. При обособлении диалектов и образовании на их основе разных языков структурные особенности, получающие в одном языке статус литературного норматива, в другом генетически родственном языке могут сохраниться на уровне его диалектов. Известно, что диалекты родственных языков могут иметь между собой больше сходных черт, чем соответствующие литературные языки. Ф. Энгельс дал описание этого явления на примере романских диалектов в зоне столкновения провансальского, итальянского и французского[290]. Именно благодаря противопоставлению литературных национальных языков, когда территориальные диалекты начинают тяготеть либо к одному, либо к другому языку, возникают между ними более или менее четкие границы. Такого рода процессы в своей основе зависят от экстралингвистических условий, а именно от консолидации национальных государственных образований.

Единство данного языка в совокупности его диалектов обеспечивается несколькими факторами. Среди них важное место принадлежит структурным сходствам диалектов одного языка при том, что расхождения между диалектами обладают характером коррелятивных и закономерных соответствий. Хотя диапазон диалектных различий, связанный со спецификой уровней языка, может быть довольно значительным, устойчивость системы языка зависит, по нашему мнению, не от частных схождений (или расхождений), а от совокупности некоторого набора признаков, типичных для данной языковой системы и лежащих в ее основе.

Несмотря на наличие четырех диалектов, засвидетельствованных в памятниках английского языка древнеанглийского периода, и еще большего количества говоров среднеанглийского периода, система грамматических категорий не только с точки зрения их содержания, но и по их материальному воплощению остается в диалектах однородной. Сетка грамматических категорий для имени существительного (род, число, падеж), распределение имен по морфологическим подклассам сообразно структуре их основ, как и выражение грамматических категорий в глаголе (лицо, число, время, наклонение), имеет один и тот же вид в различных диалектах древнеанглийского языка. Сходство по происхождению усугубляется процессами междиалектных смешений и подвижностью диалектных границ. Это дает повод Дж. Бруку, характеризуя четыре диалекта древнеанглийского языка (нортумбрийский, мерсийский, уэссекский и кентский), отметить, что:

«Мы не можем сказать, оставались ли границы между этими диалектами одними и теми же в течение всего древнеанглийского периода; если принимать во внимание неустойчивость политической обстановки в Англии того времени, то можно предположить, что это было не так. Одно мы можем сказать с уверенностью, что весьма неправдоподобно, чтобы какая-либо из упомянутых четырех территорий когда-нибудь обладала в древнеанглийский период полностью гомогенным диалектом»[291].

Структурные различия между диалектами представляют собой скорее гамму переходов, чем четкую систему противопоставлений. Дж. Брук пишет:

«Имеется очень мало лингвистических черт в древнеанглийском, которые бы обнаруживались исключительно в одном диалекте, ибо диалектные формы легко заимствовались из одного диалекта в другой. Отличия одного древнеанглийского диалекта от другого зависели по большей части от относительной частотности определенной группы форм. Когда мы говорим о звуковых изменениях, характерных для данного диалекта, мы подразумеваем, что формы, отражающие эти изменения, обычны и нормальны в данном диалекте, тогда как в других диалектах они встречаются лишь спорадически»[292].

Известно, что проявление диалектных расхождений наиболее ощутимо в области фонетики. Однако они обычно выступают в виде закономерных фонетических корреляций и не являются противопоставлениями двух полностью различных фонологических систем. Различия в области морфологии иногда объясняются тем, что в одних диалектах происходят изменения по закону аналогии, в то время как в других диалектах сохраняются старые формы. Например, в нортумбрийском и мерсийском сохраняется -и (или -о) как окончание 1-го лица ед. числа. В уэссекском и кентском это окончание заменено по аналогии с оптативом флексией -е, например: нортумбр. bindu ‘связываю’, уэссек. binde.

Диалектные расхождения в области синтаксиса относятся не столько к различиям в синтаксических моделях, сколько к использованию связующих служебных слов (союзов, предлогов и т.п.), т.е. граничат с областью лексики. Следовательно, общность многих грамматических черт и симметрический параллелизм фонологического построения обеспечивают единство древнеанглийских диалектов в пределах одного языка[293].

Широко известны факты максимального варьирования диалектов на уровне лексики. Если отвлечься от более структурированных сторон лексического состава языка (например, моделей словообразования), то, действительно, пестрота диалектной лексики всегда поражает исследователя языка. Однако и здесь расхождения идут скорее по линии отдельных лексем, чем по линии разных принципов номинации. Различия в лексических подсистемах отдельных диалектов (бóльшая или меньшая емкость отдельных лексических подсистем или различный состав лексических рядов с генетической точки зрения) чаще всего могут найти себе объяснение в проницаемости лексической стороны языка для внешних воздействий, объясняемых различными историческими