Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

В рассмотрении древнейших периодов развития родственных языков – начиная от состояния первичного единства, уходящего в глубокую доисторию[268], и до того момента, когда по письменно фиксированным данным перед нами выступают уже достаточно дифференцированные языковые группы и отдельные языки, – возможны два аспекта, связанные с решением вопросов:

а) в силу каких причин и какими путями осуществлялись процессы расхождения? и

б) почему общность, обусловленная единством происхождения, могла в древние периоды сохраняться длительно и относительно устойчиво?

В сравнительном языкознании до сих пор абсолютно превалировал первый аспект. Однако оба эти аспекта изучения проблемы не только возможны, но и необходимы. И процессы расхождения, и длительное сохранение общности между родственными языками в условиях родоплеменного общества определялись факторами, присущими самой структуре этого общества на разных этапах ее развития.

Процессы расхождений, как это не раз отмечалось, были связаны с новообразованием племен и племенных диалектов путем разделения. В условиях большей или меньшей территориальной изоляции, а также в зависимости от большей или меньшей степени разрыва контактов между племенными коллективами, имеющими общее происхождение, эти процессы могли развиваться более или менее интенсивно. Дифференциация могла замедляться или даже вовсе приостанавливаться в силу действия другого фактора, также внутренне связанного с самой структурой родоплеменного общества, особенно на более высоких ступенях его развития. Влияние объединяющих факторов, действовавших изнутри родо-племенной организации, воплощалось в социальном престиже речевых форм, связанных с высшими уровнями коммуникации. Таким престижем должны были обладать как сублимированные варианты языка племени (нормы речи, связанные с общественными и религиозно-культовыми ритуалами), так и межплеменные койне, приобретавшие характер наддиалектных норм. Если влияние, оказывавшееся верхним уровнем речевой коммуникации на нижний, т.е. на разговорную речь простого повседневного общения, было достаточно велико, это могло замедлять и приостанавливать процесс дифференциации, ограничивать его явлениями незначительной вариативности. Такая вариативность могла спонтанно возникать в небрежной речи, но она должна была более или менее сознательно элиминироваться, когда коммуникация осуществлялась на высшем уровне – до тех пор, пока норма сублимированной речи сохраняла свой престиж, связанный с социально-политической организацией данного общества и его историческими традициями.

Обращаясь к понятиям и терминам сравнительного языкознания, можно сопоставить длительное и устойчивое сохранение так называемых праязыковых состояний с длительностью и устойчивостью сохранения в родо-племенном обществе освященных традицией языковых норм высшего уровня. Что касается процессов расхождения, то в объяснении их сохраняет свою силу точка зрения, согласно которой нарастание различий между языками родственных племен должно было определяться ослаблением и разрывами контактов, территориальной изоляцией, особенно при далеких переселениях, а также смешениями с иноязычным населением.

О единстве общеславянского языка, сохранявшемся примерно до VI – VII столетий н.э., очень убедительно пишет Ф.П. Филин:

«главным, определяющим в развитии общеславянского языка было не диалектное дробление, а изменения общеславянского характера, изменения, общие для всех славян не только по исходной, унаследованной базе, но и по конечным результатам. Это свидетельствует о большой жизненной силе языковой традиции, действовавшей у древних славян в течение многих столетий, а также о том, что между первобытными славянскими племенами происходило постоянное общение»[269].

Последующее развитие языковой дифференциации

«было вызвано причинами внешнего порядка, прежде всего расселением славянских племен на громадной территории и длительным ослаблением связей между племенными группами и отдельными племенами»[270].

Сравнительно недавно была высказана интересная мысль о том, что понятие «общегерманского» языкового единства может трактоваться в плане внутренней стратификации древнегерманского языкового материала. Х.М. Хейнрихс полагает, что то, что мы обозначаем как «общегерманский язык», это «в сущности разновидность языка высокого стиля» – «Hochgermanisch», который представлял собой язык поэзии, культа, права, рунической письменности и социального общения (Verkehr), причем эти «специальные языки» (Fachsprachen), естественно, различались между собой, правда, скорее в лексике, нежели в фонетике[271]. С этой точки зрения «общегерманский» должен пониматься не столько как исходное состояние, предшествовавшее дроблению на племенные диалекты, но скорее как своего рода наддиалект, употребление которого было связано с культурными сферами жизни древних германцев. Можно допустить, что такого рода относительное языковое единство (или скорее несколько взаимосвязанных единств) действительно могло существовать в прагерманскую эпоху и что существование его было обусловлено единством культурных и языковых традиций, а также общностью исторических условий развития родо-племенного общества древних германцев.

Разумеется, в таком сложном вопросе, каким является вопрос о происхождении различных типов и конкретных случаев языкового родства, не может быть единого универсального ответа. При выдвижении соответствующих гипотез, естественно, должны учитываться многие факторы как общеисторического, так и чисто лингвистического порядка. Необходимо допустить, что этапы развития общинно-родового строя, на которых возникали и существовали праязыковые состояния отдельных этнолингвистических группировок, могли быть различны – начиная от относительно более примитивных его форм и кончая периодами разложения родо-племенной организации и перехода к классовому обществу. В соответствии с этим могут различаться и сами типы сохранившихся связей между родственными языками, т.е. типы языкового родства. Не лишенной оснований кажется мысль о том, что группы родственных языков с ярко выраженными системами соответствий могли унаследовать свою близость от эпохи позднеродового строя, в то время, как языковые семьи с менее системным характером морфологических и фонетических соответствий, с менее отчетливыми, хотя в целом достаточно релевантными, лексическими связями, могли сохранить основы своей исторической общности от более ранних этапов общественного развития. Иначе говоря, чисто лингвистические качественные и количественные характеристики типов языкового родства могут быть теоретически представлены как отразившие различие этапов, типов и исторических условий развития родо-племенного общества.

7

Вопрос о языковых ситуациях позднеродового общества может иметь ближайшее отношение к изучению ранних периодов письменно зафиксированной истории языков.

Для многих народов эпоха разложения родового строя и становления классовых обществ находится в пределах более или менее обозримой истории. Памятники старой письменности и фольклор, в особенности эпическая поэзия, иногда дают возможность непосредственно реконструировать особенности языковых ситуаций, характерных для такого рода переходных эпох. В ряде случаев наука здесь имеет дело с начальными периодами письменно зафиксированной истории народов и их языков. Иногда же предметом исследования могут оказываться лингвистические ситуации, хронологически близкие к современности.

В марксистской науке проблемы переходного периода от общинно-родового строя к ранним формам организации классового общества явились предметом глубокого и всестороннего изучения, начиная от основополагающих трудов Энгельса. Это дает возможность исследовать вопрос о лингвистических ситуациях, складывавшихся в такие эпохи, на широком социально-историческом и культурно-историческом фоне.

Центральное значение при этом принадлежит проблеме становления языка народности на основе лингвистических единиц родо-племенного общества. Для постановки