Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

родо-племенного строя, с увеличением значения таких организационных форм, как советы рода, племени, союза племен, и соответственно с расширением участия членов племени в социально-политической жизни, вероятно, должно было усиливаться влияние высшего уровня речи, приобретавшего характер нормы, на повседневно-бытовую речь, что должно было содействовать укреплению и сохранению единства племенного языка (диалекта).

Итак, в спонтанной вариативности повседневно-бытовой речи создавалась диалектная непрерывность, характерная для лингвистических отношений родового общества. В то же время, в единстве речевых форм, связанных с выполнением общественных и религиозных ритуалов в рамках единой племенной организации, воплощалось единство племенного диалекта. Это положение сохранялось до тех пор, пока существовало единство племени. С распадением племени, с образованием новых племен, возникали новые родственные диалекты, причем источником лингвистической дифференциации оказывались спонтанные изменения, возникавшие на нижнем уровне речевой коммуникации, уже не сдерживаемые консервативной нормой речи верхнего уровня, единство которой до поры до времени поддерживалось общностью племенных институтов.

Однако при образовании близко родственных племенных диалектов, особенно в условиях контактного существования родственных племен, сублимированная форма речи, связанная с социально-правовыми, политическими и религиозными институтами первичной племенной организации, могла в известной мере сохранять свою значимость и играть роль фактора, продолжавшего объединять, наряду с общим происхождением, группу родственных племен. Именно это могло поддерживать ту общность языка, разделенного на диалекты, значение которой подчеркивали Морган и Энгельс, говоря об условиях создания племенных союзов.

4

Вопрос о своеобразной диглоссии, возникавшей в условиях родового общества, мало изучен, хотя факты подобного рода не раз отмечались в языковой жизни племен, продолжающих еще жить в условиях родовой организации, а также у некоторых народов, сохранявших в своем общественном быту более или менее отчетливые пережитки родо-племенных отношений[256].

Так, например, два различных лексических уровня – «сакральный» (sacred) и «просторечный» (slang) – обнаруживаются у индейцев племени зуньи, как это показал в своем исследовании Ст. Ньюмен[257]. Сакральные элементы лексики зуньи употребляются в молитвах, мифологических рассказах, песнях, традиционных речениях; они обычно дублируют соответствующие нейтральные слова и относятся к области религиозных знаний. Просторечные элементы характерны для сниженного стиля обыденной речи. Эти два уровня четко различаются – как сферами применения, так и особым социальным престижем, которым в обществе зуньи наделена сакральная лексика, употребляемая преимущественно старшим поколением.

У дальневосточной народности ульчей язык шаманских песнопений, согласно наблюдениям О.П. Суника, очень сильно отличается от разговорного языка. Отличие в основном создается особым характером лексики[258].

Яркий пример различия между обыденной и ритуально-поэтической формами речи, сложившегося в архаичном по типу родовых отношений племенном коллективе, представлен в исследовании М. Эмено, посвященном устной поэзии дравидского племени Тода[259]. С процессами труда у тодов тесно переплетается религиозная обрядность, играющая большую роль в жизни их родовых коллективов. Многочисленные ритуалы включают исполнение песен, а также плясок, сопровождаемых выкриками. Таким образом, словесная сторона, определенным образом организованная в формальном отношении, является элементом ритуальных действий. Примечательно, что эта поэзия является в основе своей окказиональной, она теснейшим образом связана со всей жизнью племени и каждый тода принимает определенное участие в ее исполнении, которое всегда представляет собой в известной степени акт новотворчества. Однако это постоянно повторяющееся новотворчество осуществляется по строго определенным формальным законам, с использованием множества стереотипных формул. Поэтический язык отличается от обыденного рядом особенностей синтаксиса, морфологии и лексики, причем сравнение с родственными языками дает известные основания говорить об их архаичности. Характерно, что этот язык не является исключительным достоянием особой группы певцов. Ему выучиваются и им владеют все члены племени, в равной мере участвующие в постоянном воспроизведении поэтических текстов, составляющем существенно важный элемент их общественной и культурной жизни.

Для большинства народно-поэтических традиций историческая ситуация, засвидетельствованная на типологически столь архаическом материале, является уже предметом далекой реконструкции. Древнейшие памятники, письменно зафиксированные после многих веков устной передачи от поколения к поколению, дают лишь одну сторону соотношения – запись ритуально-поэтического текста, без возможности его непосредственного сопоставления с речью повседневного общения. Ясно, что и язык Ригведы, и язык Авесты на протяжении столетий противопоставлялись живой речи уже как сохранявшиеся в своей архаичности мертвые сакральные языки. Однако для периода возникновения самих текстов (в их древнейших частях) следует представить себе ситуацию, при которой язык ритуальной поэзии функционировал еще как актуальная норма, отличавшаяся от живой речи своими стереотипными формулами, особой лексикой, а также некоторыми архаическими особенностями грамматики и фонетики.

В принципе аналогичную ситуацию можно себе представить и для индоевропейской этно-лингвистической общности периода, предшествовавшего ее распадению. Составлявшие эту общность группы близкородственных племен жили в исторических условиях первобытнообщинного родового строя и, как свидетельствуют архаические элементы общеиндоевропейской лексики, а также древнейшие устно-поэтические традиции, должны были обладать широко развитой ритуальной поэзией, определенным комплексом установлений сакрально-юридического характера и соответственно особыми формами языка, отличавшимися от обыденной речи большей устойчивостью и обобщенностью.

Мысль о возможности выделения в составе общеиндоевропейской лексики особого пласта, связанного со сферами поэзии, религии и права, а также в самой системе праязыка формально характеризуемых слоев – «просторечного» («народного», «вульгарного») и «благородного» («литературного», «поэтического», «сакрального») – не является новой. Вопрос этот имеет свою историю в работах А. Мейе, В. Пизани, Дж. Девото.

5

Особенно благоприятные условия для образования устойчивых устно-литературных (общественно-ритуальных и поэтических) форм языка, поднимавшихся над уровнем речи повседневно-бытового общения, складывались в позднеродовом обществе с характерной для него военной демократией. Развитие публичной речи, звучавшей на народных собраниях, при заключении межплеменных договоров, при решении судебных споров по нормам обычного права, расцвет эпической поэзии – все это создавало общественно-культурные основания для выработки и стабилизации устно-литературного койне[260]. Образование племенных союзов и дальнейшее развитие общественных форм межплеменного общения содействовали расширению значимости этих койне, приобретавших наддиалектный характер.

Как уже было упомянуто, общность языка родственных племен, объединявшихся в союз, отмечалась Энгельсом в качестве одной из характерных черт этой высшей формы политической организации родового общества. Эта общность языка могла воплощаться в единой для всего племенного союза наддиалектной норме, в виде устно-литературного койне, возвышавшегося не только над диалектной непрерывностью локально вариативной обыденной речи всех племен, входивших в союз, но и над осознававшимися различиями систем отдельных племенных диалектов. В стабильности и консерватизме такого койне могла отражаться давняя и устойчивая языковая традиция, связанная с общностью происхождения племенных диалектов.

Единство и социальная значимость наддиалектного койне союза родственных племен должны были поддерживаться, помимо встреч на собраниях общесоюзного совета и общих предприятий военного характера, также общностью религиозных ритуалов, объединявших целые группы племен. О существовании таких межплеменных культовых объединений и ритуальных празднеств у древних германцев сообщает Тацит[261]. Как полагает