Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

И в другом месте:

«Племя и диалект неразрывно связаны»[253].

Говоря далее о принципах образования ирокезской конфедерации племен, Морган указывал, что родственные племена объединились

«в более высокую организацию на основе их общих родов и родства диалектов, на которых они говорили. Сознание родства, воплощенное в роде, общее происхождение родов и их диалекты, еще понятные взаимно, составляли существенные элементы конфедерации. Основой и центром конфедерации были таким образом роды, а границы ее определялись основным языком»[254].

Энгельс кратко сформулировал это положение в первом пункте перечня основных черт союза племен:

«Общий язык, имевший различия только в диалектах, был выражением и доказательством общего происхождения»[255].

Хотя Морган и Энгельс проводили различие между диалектом (применительно к племени) и языком (применительно к союзу племен), вряд ли следует придавать этому терминологическому различению абсолютное значение. Понятия диалекта и языка в такого рода социально-исторических контекстах не могут быть четко и строго разграничены. Более существенным представляется другой момент, а именно – единство племенного диалекта (или языка) и его соответствие, в качестве лингвистической единицы, племени, как социальной единице. Племя, объединяющее в себе некоторое количество родов, перемешавшихся в результате брачных отношений, обладает единым диалектом (или языком). Следовательно, не приходится говорить ни о каких «родовых языках». Не случайно в перечне признаков, характеризующих низшие уровни родовой организации (род, фратрии), Морган и Энгельс не упоминают о языковых отношениях.

Племя обладает своим особым диалектом (или языком) в силу того, что оно является самодовлеющей социальной единицей, обладающей своей собственной территорией. И особые различия между диалектами родственных племен могли быть минимальны. С другой стороны, внутри языкового ареала, совпадавшего с территорией расселения племени, вероятно могли возникать мелкие локальные различия, в соответствии с границами поселения отдельных локальных групп. На уровне соотношения между отдельными родовыми общинами, входившими в состав одного племени, языковые связи и различия могли иметь характер диалектной непрерывности в рамках единой лингвистической системы, в целом представлявшей собой особый племенной диалект (или язык). Различия, естественно возникавшие в повседневно-бытовой речи в условиях большей или меньшей территориальной разобщенности отдельных родовых поселений, не создавали особых диалектов как самостоятельных лингвистических единиц до тех пор, пока соответствующие родовые общины входили в состав племени и включались в его организацию. При разделении племени, особенно в условиях переселений, мелкие локальные различия могли играть роль в образовании новых племенных диалектов.

В целом единство племенного диалекта было одним из признаков, определявшим, наряду с другими признаками, статус племени, как единицы родового общества. Это единство поддерживалось самим характером племенной организации, с которой были связаны характер и формы речевой коммуникации на различных уровнях социального общения членов племени. На уровне таких родо-племенных институтов, как собрания советов (племени, рода, фратрии), культовые мистерии, празднества, должно было поддерживаться единство племенного диалекта (или языка), при сохранении его относительно консервативной формы, не нарушаемой спонтанными инновациями. Уровень повседневной речи давал больший простор развитию инноваций, которые, однако, в какой-то мере могли быть сдерживаемы влиянием более консервативной нормы речи высшего уровня.

Таким образом, от вопроса о единстве диалекта (или языка), составлявшего характерный признак племени как социальной организации, мы переходим к вопросу о том, как это единство соотносилось с вариативностью, которая была несомненно присуща повседневно бытовой речи, с диалектной непрерывностью, которая, вероятно, представляла собой непосредственную реальность лингвистических связей и различий в пределах расселения родовых общин, входивших в состав племени. Для понимания соотношения двух уровней речи – верхнего, в котором воплощалось единство племенного диалекта как системы, и низшего, на котором возникала и распространялась вариативность, мы должны построить некоторые гипотезы, основываясь на строго системном характере родового общества.

Можно предполагать, что для общества, обладавшего высокой степенью структурной соподчиненности и взаимосвязанности всех явлений надстроечного порядка, должна была быть характерна также определенная степень упорядоченности языковых отношений. В особенности это следует из наличия таких социальных институтов, как советы рода, фратрии, племени, имевших характер демократических собраний, участники которых соревновались в красноречии при решении важных общественных дел; употребление освященных традицией речевых формул также должно было играть большую роль. Общественный характер религиозных культов, в свою очередь, предполагал повышенное внимание к речевой стороне ритуалов, совершавшихся на соотносительных уровнях рода, фратрии, племени.

При высокой социальной значимости разного рода обрядов, а также при широком развитии речевого общения на народных собраниях, решавших все важнейшие вопросы жизни рода и племени, языковые отношения родо-племенного общества могли приобретать характер известного рода диглоссии. Это выражалось в противопоставлении уровней речи – низшего и высшего. Простая разговорно-бытовая речь, представлявшая нижний уровень, могла быть более или менее легко подвержена спонтанным изменениям, мелким колебаниям. Форма речи повышенного уровня, обслуживавшая обширный круг наиболее важных культурных и общественно-правовых институтов родового общества, могла отличаться, наоборот, определенной степенью стабильности, консервативизма, доходившей до известного рода нормированности.

Соотношение этих двух уровней, конечно, не могло быть исторически постоянным, и существование такого рода лингвистической ситуации само по себе не могло быть изначальным; оно могло возникнуть лишь в результате длительного исторического развития родового общества, от низших его форм к высшим. Ранее уже отмечалось, что разработанная Морганом модель родо-племенного общества отражает относительно высокий уровень развития общинно-родового строя, для которого соответственно характерна высокая степень развития организационной структуры, выражающаяся в наличии постоянно действующих органов власти (иерархия советов рода, племени, союза племен), комплексов юридических норм, четко определенных прав и обязанностей вождей и т.п. Можно предполагать, что развитие особой формы речи повышенного уровня протекало в зависимости от развития форм организационной структуры родоплеменного общества, и что обрисованное выше (в порядке рабочей гипотезы) соотношение двух уровней речевой коммуникации соответствовало, так же как и модель родо-племенного строя, построенная Морганом на основе изучения родового общества ирокезов, относительно высокому уровню развития родо-племенной организации. Можно предполагать, что на более низких уровнях развития ситуация диглоссии, если она уже сложилась, могла носить иной характер. В частности, можно допустить, что при недостаточном развитии таких форм социальной организации, как советы племени, союза племен, при ограниченности социально-политической жизни родо-племенных коллективов и более примитивных ее формах бóльшую роль могла играть общественная коммуникация, связанная с религиозными культами, с празднествами и обрядами, знаменовавшими начало или окончание тех или иных общественных предприятий (охота, военный поход), с обрядами инициации и т.п. В этих условиях диглоссия могла иметь специфический характер различия между повседневной и сакральной формами языка.

С другой стороны, по мере развития