Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

как говоры на юг от Твида все больше втягиваются в зону влияния мидландского диалекта, на базе которого формируется национальный литературный язык Англии. Эти говоры утрачивают свое литературное значение, в результате чего, пишет Скит, при победе мидландского диалектного варианта сохраняет свои литературные позиции в XV в. только та часть северного (нортумбрийского) диалекта, которой в Шотландии пользуются подданные другого (т.е. шотландского, а не английского) короля. Как мы видим на последнем примере, происходит разрыв относительно единого диалекта, однако степень глубины этого разрыва зависит (помимо политических причин) от существования определенного литературного норматива (в данном конкретном случае английского) с широкой сферой функционирования и подавлением локальных вариантов.

Конечно, в известной степени «зоны непрерывности» диалектных признаков могут быть обнаружены не только между территориальными диалектами одного языка, но и между диалектами двух граничащих близкородственных языков (например, диалекты шведского и норвежского языков, лежащие на границе Швеции и Норвегии). Иногда это является результатом смешения пограничных говоров, но часто служит показателем происшедшего разрыва в прошлом единой диалектной зоны или, точнее говоря, показателем различного хода развития ее отдельных частей. При этом отсутствие ярко выраженного противопоставления литературных нормализованных языков способствует сохранению подобных «зон непрерывности» и наличию «смазанных» границ. Например, отсутствие до настоящего времени твердого литературного норматива эрского языка (кельтского языка Шотландии) благоприятствует сохранению «зоны непрерывности» между ним и рядом диалектов ирландского языка, несмотря на то, что политически зоны их распространения разобщены. Известно, что гэльский, или иначе эрский, язык исторически представляет собой язык ирландских поселенцев, прибывших в VI в. в Шотландию (как и на остров Мэн). Если в период классического ирландского языка (1200 – 1650 гг.) продолжалось его воздействие на кельтские говоры Шотландии, то после утраты Ирландией своей независимости (XVII в.) гэльский и мэнский стали развиваться самостоятельно и впервые были зафиксированы в письменности[303]. Вместе с тем диалектная раздробленность гэльского в условиях гористой местности и долговременного положения его как языка нацменьшинства мешали литературной унификации языка, поэтому указанная нами «зона непрерывности» сохраняется, а размежевание идет главным образом за счет того, что литературный норматив в республике Эйре ориентируется на наиболее далекий диалект – западномунстерский.

В условиях диалектной дивергенции даже при наличии признанного литературного языка с широкими социальными функциями возможно существование субстандартов регионального типа. После утраты Шотландией политической независимости и подчинения английской короне (1707 г.) влияние лондонского образца английского языка естественно усилилось. Шотландский и собственно английский варианты современного английского языка отличаются в известной мере фонетически и в значительной мере лексически. Однако унифицирующее влияние английской литературной нормы, особенно в области произношения, усиливается, и это сказывается не только на том, что называют некоторые «шотландским языком», но и на его локальных разновидностях[304]. Конечно, здесь опять вступают в силу положения диглоссии и размежевания социальных функций литературного нормативного языка и местных диалектов. Существенным моментом для поддержания литературного субстандарта является местный патриотизм, связанный, по необходимости, с архаизирующей установкой в отношении языка. Аргументы в пользу преимуществ шотландского варианта, приводимые авторами популярных работ, обычно сводятся к утверждению, что шотландский не так засорен заимствованными словами, как лондонский английский, что он сохранил больше исконных среднеанглийских слов и форм, что его произношение выразительнее и т.д.[305] В новых условиях связь локальных вариантов и социальных диалектов языка приобретает разные аспекты в зависимости от большей или меньшей жесткости литературной нормы языка данного национального государства и тех жанрово-стилистических подразделений литературного языка, которые могут быть ориентированы на сохранение архаичных форм или диалектных элементов в просторечии.

М.М. Гухман.

Взаимодействие диалектных ареалов и развитие наддиалектных форм в донациональный период

(на материале германских языков)

1

Широко известен интерес Ф. Энгельса к вопросам исторической диалектологии немецкого языка. В этой области он создал специальное лингвистическое исследование «Франкский диалект», по своим идеям и методике лингвистического анализа намного опередившее современную ему германистику. Работу эту высоко оценили не только советские германисты[306], но и крупнейший представитель зарубежной исторической диалектологии, Т. Фрингс. В статье «Энгельс как филолог» Т. Фрингс писал:

«То, что мы обнаружили на Рейне в процессе кропотливой и напряженной работы, на 40 лет раньше уже было открыто взору Энгельса. В своей работе Ф. Энгельс, еще в эпоху безоговорочного господства младограмматиков, отказывается от чисто физиологического, построенного на естественнонаучных закономерностях рассмотрения языка. Вместо застывшего и неподвижного, вместо отдельного и разрозненного, вместо догматического правила Ф. Энгельс видел историческое движение и историческую жизнь»[307].

Вместе с тем труд Ф. Энгельса выходит за пределы собственно германистики: в нем затронуты кардинальные теоретические проблемы, возникающие при анализе развития и функционирования диалектов в донациональную эпоху. Проблемы эти сохраняют свою актуальность и поныне, так как многое остается спорным в характеристике языковых отношений ранних периодов истории.

Историческая характеристика диалекта, рассмотрение сфер его применения, вопросы, связанные с определением соотношения диалекта и разновидностей наддиалектной речи в настоящее время вновь привлекают внимание языковедов разных специальностей как у нас, так и за рубежом. При этом, пожалуй, наиболее спорным и сложным является определение самих понятий «диалект» и «наддиалектные формы языка» в связи с тем, что оба эти термина применяются недифференцированно к категориям разных исторических эпох и языковым отношениям, сложившимся в разных условиях. Так, например, термин «диалект», употребляемый в сочетаниях «диалект племени», «территориальный диалект», «литература на диалектах» (ср. также Schriftdialekte – ‘письменные диалекты’ в немецкой лингвистической традиции), означает не только не тождественные, но даже противоположные понятия.

Когда Г.О. Винокур утверждал, что

«язык древнерусской письменности, какими бы стилистическими приметами он ни отличался, это в принципе язык диалектный»[308],

когда пишут о литературе на арабских или итальянских диалектах, то в этих случаях под диалектом, очевидно, понимается форма коммуникации иного типа, чем та, которая обозначается как территориальный диалект. Фактически под диалект здесь подводится любой тип регионально-ограниченных языковых форм, независимо от сферы употребления этих форм и наличия или отсутствия функционально-стилистической дифференциации. Вместе с тем, существует и противоположная точка зрения, в частности, у немецких диалектологов, согласно которой диалект – это устная в собственном значении слова разновидность речевого общения.

«Die Mundart, – писал еще в 1944 г. Т. Фрингс, – ist Sprache ohne Schrift»[309].

Само собой разумеется, что вторая точка зрения исключает существование таких категорий, как «литература на диалектах», или «письменные диалекты».

Но и под наддиалектными формами также понимают (как это явствует из работ, опубликованных в последние годы, в частности и у нас) не вполне