Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

общения. Деятельность общения, или коммуникативная деятельность, может быть определена (в современном обществе) как деятельность, которая имеет целью планирование и координацию совместной производственной (непосредственно продуктивной, материальной, но также и духовной, теоретической) деятельности группы индивидов или общества в целом.

«Но даже и тогда, когда я занимаюсь научной и т.п. деятельностью, …даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек… Мое всеобщее сознание есть лишь теоретическая форма того, живой формой чего является реальная коллективность»[197].

Она направлена на обеспечение единства целей и средств любой иной продуктивной деятельности, носящей общественный характер, и таким образом как бы обслуживает эту последнюю, выступая как средство конституирования и оптимизации этой деятельности.

Общение может рассматриваться в двух различных аспектах.

Во-первых, в плане философском, объективном, как категория исторического материализма и марксистской социологической теории.

Во-вторых, в плане психологическом, субъективном, как путь формирования и способ функционирования личности.

Конечно, здесь нет принципиальной грани, но в теоретических целях эти два аспекта понятия «общение» целесообразно разделять.

Если мы ограничимся философским пониманием общения, то оно связано с понятием общественного отношения. Понятие общественного отношения не получило детальной разработки в нашей философской науке. Существенно здесь отметить, что общественные отношения проявляются, актуализуются в реальной деятельности людей. По словам В.И. Ленина,

«…социолог-материалист, делающий предметом своего изучения определенные общественные отношения людей, тем самым уже изучает и реальных личностей, из действий которых и слагаются эти отношения»[198].

Они могут быть разделены на материальные отношения, надстроечные отношения и духовные отношения[199]. Наиболее общим рабочим определением категории общения можно считать его понимание как процесса превращения отношения из виртуальной в реальную форму, в форму «действительного отношения» (Маркс), в форму деятельности. При таком понимании любая, в том числе непосредственно производительная, общественная деятельность оказывается формой общения; однако в соответствии с приведенной выше классификацией общественных отношений можно произвести классификацию форм общения, в которой займет свое место как трудовая, производственная деятельность, так и деятельность надстроечная[200] и, наконец, специфическая деятельность общения. Очевидно, деятельность общения не тождественна общению как таковому: она соответствует лишь одному из возможных способов актуализации общественного отношения. Обращаясь же к ранним этапам развития общения, т.е. рассматривая его филогенез, можно констатировать, что оно не сразу порождает специфическую деятельность (деятельность общения), предназначенную исключительно для целей самого общения и функционально специализированную в этом направлении; на определенной ступени оно лишь просто сопутствует иной деятельности.

«Образование представлений, мышление, духовное общение людей являются здесь еще непосредственным порождением их материальных действий»[201].

Общение такого рода должно было быть весьма специализированным как по формам, так и по функциям. И здесь мы сталкиваемся со вторым аспектом рассматриваемой проблемы, затронутым К. Марксом в статье «Замечания на книгу А. Вагнера…»:

«На известном уровне дальнейшего развития, после того как умножились и дальше развились… потребности людей и виды деятельности, при помощи которых они удовлетворяются, люди дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличают на опыте от остального внешнего мира»[202].

Но это означает, что на более ранних этапах развития существовали какие-то иные разновидности речевого общения, не предполагавшие «названий» «целых классов предметов», характерных для современного состояния языка, для знаковой его природы. Маркс в указанной работе пишет, что в мозгу человека в это время запечатлевались не сами предметы, а способность этих предметов «удовлетворять потребности» людей. Иными словами, от форм коммуникации в животном мире к собственно человеческому языку современности тянется цепь каких-то переходных способов общения. Каких именно?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется затронуть три проблемы. Это,

во-первых, проблема социальных функций языка в первобытном коллективе;

во-вторых, проблема связи форм и функций первобытного языка; наконец,

в-третьих, проблема ближайшего источника возникновения человеческого языка, т.е. тех форм поведения у животных, которые непосредственно породили речь человека.

Отсюда мы сможем сделать и некоторые выводы относительно первоначальных форм общения.

Итак: для чего был нужен язык первобытному человеческому коллективу? Совершенно очевидно, что между первобытным коллективом и любым обществом современного типа в этом плане лежит пропасть,

«…нельзя выводить происхождение человека, этого наиболее общественного из всех животных, от необщественных ближайших предков»[203].

Иными словами, то антропоидное млекопитающее, которое дало в своем развитии человека (для нас сейчас неважно, был ли это австралопитек или кто-либо иной), было, по мнению Энгельса, животным общественным, стадным. (Кстати, это подтверждается археологическими данными.) Какова функция коммуникативных звуковых сигналов в стаде обезьян? Советский зоопсихолог Н.Ю. Войтонис удачно обозначил эту функцию как «стадную стимуляцию»[204]. Здесь нет речи о социальных функциях коммуникации: коммуникация в стаде животных, в том числе обезьян, есть простая сигнализация, в принципе ничем не отличающаяся от любой другой сигнализации, вызывающей у животного ту или иную условно- или безусловно-рефлекторную реакцию.

Нам придется сделать небольшой экскурс в область семиотики. Для нас более чем проблематично существование зоосемиотики и правомерность понимания коммуникативных систем у животных как своего рода «языка». При всем уважении к авторитету Т. Сибеока, давшего недавно сжатый и точный очерк этой проблематики в нескольких работах[205], мы придерживаемся убеждения, что вся зоосемиотика – в его терминах – сводима к «зоопрагматике». «Знаки», используемые в коммуникативных системах животных, не имеют ни семантики, ни синтаксиса (в семиотическом, да и любом ином смысле). По словам И.А. Бодуэна де Куртенэ,

«звуки, издаваемые животными, обладают одной общей всем им чертой: они самой природой соответствующих животных организмов предназначены для того, чтобы выражать именно то, что они в действительности выражают… Между тем все слова, принадлежащие собственно человеческому языку, отличаются способностью принимать все новые значения… Характер необходимости им совершенно чужд. [Им] не соответствует во внешнем мире ничего непосредственно чувственного»[206].

Возвращаясь к нашему рассуждению, констатируем, что для первобытного трудового коллектива явно не может быть достаточно простой сигнализации. В нем труд – как и вообще все общественные формы поведения – обретает новое психологическое качество, благодаря тому, что происходит переход к новому принципу взаимоотношений человека и природы – орудийному[207]. И стаду питекантропов необходимо было выработать такие средства коммуникации, которые не просто сигнализировали бы о чем-то, не просто «включали» по принципу рефлекса тот или иной стереотип поведения, но побуждали бы к определенному совместному действию, являлись средствами общественной регуляции поведения в определенной трудовой ситуации. Появление таких новых средств коммуникации отнюдь не отменяет и «стадных стимуляторов». Впрочем, важно отметить, что, как и «стадные стимуляторы», средства регуляции