Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Воспоминание о Тамаре

Я вздрогнул – ария Надира,

Как воды, что прорвали дамбу.

Клянусь, за все богатства мира

Я эти звуки не отдал бы.

Как будто это ты предстала

Передо мной в «персидском» платье,

На миг сошедши с пьедестала

Навстречу моему объятью.

И там, в печальной психбольнице,

Где я сидел, пакеты клея,

Возникли вдруг деревья, птицы

И слышен голос Гименея.

Наш характер

Люблю читать я в книге милой,

Что в мире нету лучше нас.

Вот как-то раз, зимой унылой,

Зашёл в магазин в поздний час.

А за прилавком продавщица

С глазами цвета всех Россий.

Не то чтоб важную вещицу —

Я скромно рыбы попросил.

Она взглянула очень гордо,

Схватила рыбину, притом

В мою испуганную морду

Чуть не заехала хвостом.

Швырнула сдачу мне с размаху

Так, что прилавок задрожал,

Да послала вдогонку на х… —

Спасибо, тут же отбежал.

В дверях мгновение помедлил

И, от обиды без лица,

Её назвал я «сукой бледной»,

Скатившись кубарем с крыльца.

«Ну что за хамы есть в народе, —

Подумал, кутаясь в пальто, —

Однако же медали вроде,

Какая искренность зато!

А вот, положим, иностранец —

Любезна речь, приветлив взгляд…

Но лжёт, конечно, внешний глянец:

В душе, собака, копит яд!»

1988

Кредо

Я слишком поздно поумнел,

А поумнев, узнал – безумен.

Пейзаж осенний так безлунен,

Я оказался не у дел.

Не говори: «Придёт черёд,

Всё будет вновь родным и близким…»

Я собираю обелиски

Из камушков в свой огород.

Они останутся, стройны,

Как во спасенье ни лукавствуй.

Отчизны верные сыны

К ним подойдут и скажут: «Здравствуй!»

1988

Андрей Урицкий. А богу – видней

© Наследники Андрея Урицкого, 2023

Почти незаметно, шаг за шагом время сдвинулось, и вот уже мало кто помнит, а что это было такое – Советский Союз: великая держава, чудище обло, царство всеобщего счастья или нищеты. Я и сам иногда не знаю, что было со мной, а что я прочёл в книгах и услышал в чужих разговорах, но осенью 1987 года я точно поднимался на третий этаж стандартного измайловского дома, где в крошечной квартире Михаила Ромма познакомился с Александром Егоровым. Крупный, нервный, он как будто олицетворял собой какое-то противоречие, испуг и силу, этот испуг преодолевающую. Я вижу, как, держа сигарету огромными руками чернорабочего, он стоит на лестничной площадке и характерным, каким-то срывающимся голосом рассуждает о Кафке. «Большой Егоров, робкий, как подросток», – писал Ромм много позже.

Внешностью и происхождением пролетарий, именем которого утверждалась советская власть, он эту власть отверг, отринул. Провозгласив высокие, утопические идеалы, она не смогла этим идеалам соответствовать, рая на земле не получилось, а к 70-м осталась лишь всеобщая имитация, от которой спастись можно было в мороке алкоголя и ужасе безумия: «Я слишком поздно поумнел, / А поумнев, узнал – безумен. / Пейзаж осенний так безлунен, / Я оказался не у дел». Не у дел – поэт без публикаций; переводчик, владевший несколькими языками, – без серьёзных переводов. Не у дел – без жизни и, может быть, без свойств; человек, у которого осталось лишь «на-..ю-мотание / После нескольких кружек пива» («Ностальгия»). В отличие от лирического героя, у реального Егорова были стихи. Впрочем, в одном стихотворении он более чем скептически писал о спекуляции, которой я только что предавался:

К лицу ли мне винить свою эпоху:

Она, мол, исковеркала мне душу?

Я жил порой совсем не так уж плохо —

И ел, и пил, и анекдоты слушал.

Легенда гласит, что Егоров начал писать года в 24, чуть не на спор, но, скорее всего, было не известное нам «до холстов» – все тексты сделаны уверенно и умело, с точной авторской интонацией, основанной на сочетании разговорного языка с языком литературным. Главенствовала абсолютная свобода словоупотребления:

На окошко села птица —

Я в неё вонзился оком.

До уборной лень пройтиться,

Потому – она далёко.

Стихотворение, откуда взяты цитируемые строки, датировано 1986 годом, но и в тексте 1982 года («Армейское богословие») – такая же раскованность, достигаемая опытом стихосложения. В 80-х многие писали, усиливая иронию, примеривая маску. В русской поэзии это не новость, из-под маски писал, например, Игорь-Северянин, чья личина навсегда заменила поэтическое лицо. В стихах Егорова следы Северянина заметны, но прошло около ста лет. В конце XX века использование маски (и масок) предполагало прохладную отстранённость, Егорову не свойственную: он то обращался к откровенной сатире, то начинал говорить от своего имени – о своей тоске по тропическим странам, о своей боли, еле прикрываясь образом «провинциального поэта», фигурками зверушек или фантастических персонажей вроде крокодилова чучела:

Повстречавши его неожиданно

(На дворе бушевало ненастье),

Пробасил я как можно солиднее:

«Крокодилово чучело, здрасьте!»

Но оно улыбнулось измученно,

Будто в душу ей бросили камень,

И ушло крокодилово чучело,

Разводя безнадёжно руками…

Стихи Егорова густо населены людьми и зверями, и звериные морды оборачиваются человеческими лицами, а человеческие лица – звериными мордами. Точно так же простота и лёгкость оказываются неразрывно связанными с мировой культурой. Скажем, первая строка стихотворения «Заветное» явно отсылает к книге Гёте «Поэзия и правда», а «равнодушные звёздные россыпи» из «Баллады о динозаврах» заставляют вспомнить не только о Пушкине, но и о Тютчеве и, возможно, о Блоке. Да и крокодилово чучело, пародийно повторяющее жест мужиков из некрасовских «Размышлений у парадного подъезда», обитает одновременно и в русской литературе, и в душе автора, посмеивающегося над классическими образцами, сталкивающего их с «низкой» реальностью и фантазиями. «Из наших душ системы прорастают, / Системы прорастают в наши души…», – писал Егоров в вариации стихотворения Верлена «Томление». Всё соединено со всем, и всё исходит из сознания поэта, прячущего традиционную лирику за постмодернистскими приёмами и, вполне хрестоматийно, страдание – за улыбкой. В конце ХХ века нельзя было быть стопроцентно серьёзным, но не быть серьёзным Егоров не мог.

В начале 80-х Егоров познакомился с группой молодых поэтов, организовавших клуб «Корабль» (Михаил Ромм, Александр Карамазов, Ефим Лямпорт, Сергей Сапожников), начал публиковаться в одноимённом самиздатском журнале, а в 1990 году была основана газета «Гуманитарный фонд» (Михаил Ромм был её бессменным главным редактором, а Егорову, кстати сказать, принадлежала идея названия газеты). В «ГФ» несколько раз печатались его стихи и проза, и там он постоянно вёл рубрику «Для тех, кто не читает газет». Всё кончилось в декабре 1993-го: он уснул в промёрзшей электричке и