Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Тут можно ощутить перекличку с московским поэтом позднесоветского андеграунда Андреем Туркиным, который «…проглотил звезду героя, / Чтобы иметь её в груди». Той же постмодернистской иронией, но уже не столь язвительной, лёгкой, наполнено стихотворение «Космонавтов очень жалко…» А наряду с этим шутовством и кривляньем вдруг – какая-то романтическая пиратская песня, как будто бы переведённая с английского: «соль и холодный песок – / вот и готова опора / для кришнаитов любви, / для инвалидов бессонниц… / Выпита до половины / чаша рыбацкого эля. / Или ты будешь в раю, / или ты будешь на рее».

И самое важное, что во всей этой мистерии, в попытках дирижировать уловленными – то уходящими в тень, то ярко выступающими на свет, – сущностями хаоса, есть элемент не самоцели, а процесса творчества и присущих этому процессу лёгкости и непосредственности: «– Гей! – поднимай паруса / на легкокрылой триере. // Завтра мы будем на дне. / Завтра мы будем на небе».

Надя Делаланд. В реке, в цветах и с колпаками

© Надя Делаланд, 2023

У поэтов есть такая нехорошая привычка – они упоминают смерть в своих стихах, пренебрегая тем, что это тотемное животное опасно называть по имени. И ведь к некоторым из них (мы устанем их перечислять, проще назвать проживших долгую жизнь), самым настойчивым, оно – она приходит существенно раньше срока (хотя кто знает свой срок?). Нельзя говорить «завтра мы будем на небе», не стоит описывать смерть Сони Коротышки, не следует играть «то в весну, то в проводы, то в смерть», потому что «смерть не отпустит своих невест».

и я проснусь, глаза не открывая,

под крики птиц, под неба акварель,

под крылья ангелов, снующих во дворе,

под шум толпы перед вратами рая.

Скажу несколько слов о смерти. Это особенно уместно, поскольку не только поэзия Дмитрия Долматова пронизана потусторонним сквозняком, не только вся антология «Уйти. Остаться. Жить» в определённом смысле обращена к этому феномену, но поэзия вообще связана со смертью незримыми нитями, надёжно уводящими туда поэтов.

Ошо (Бхагаван Шри Раджниш) ставил в центре религиозного поиска не Бога, а именно смерть. Смерть притягивает и пугает, смерть – это единственное, что нам совершенно точно предстоит пережить. Андрей Тарковский говорил: «Цель искусства заключается в том, чтобы подготовить человека к смерти»[81]. Как с этим справляется поэзия?

Поэзия представляет собой одну из древних духовных практик, позволяющих переживать изменённые состояния сознания. Как и многие другие духовные практики, приоткрывающие дверь в иные измерения сознания, поэзия характеризуется нуминозностью – о переживании божественного, невыразимого, пугающего, таинственного во время сочинения стихов писали сами поэты. Можно сказать, что стихи, как и различные обряды посвящения, связанные с переживанием изменённых состояний сознания, это опыт смерти. То есть поэзия подготавливает к смерти того, кто с ней соприкасается, создавая условия для трансценденции, выхода за пределы самотождественности. Современный философ и культуролог Вадим Руднев, приводя слова эзотерика Петра Успенского о том, что смерть – «это когда нет времени», добавляет: «Но и в бессознательном нет времени. А смерть – это и есть в определённом смысле бессознательное»[82]. С другой стороны, Руднев называет бессознательным телесность. Но переживание смерти как состояния сознания противостоит смерти тела. Философ Валерий Подорога, разрабатывающий аналитическую концепцию философской антропологии и занимающийся феноменом телесности, утверждает: «Тело человеческое – это относительно поздний продукт культуры, и его явление совпадает с развитием чувства конечности, смертности человеческого существа. Между мной, переживающим присутствие в собственном теле, и телом размещается смерть. Первые образы тела – сома, например, – скорее от носились к мёртвому телу, трупу, нежели к живому; тело появилось из смерти»[83].

Факт обращения к теме смерти, так же как и её освоение, многое говорит о поэте. Глубина же освоения темы – на лингвистическом уровне – демонстрирует бессознательную осведомлённость пишущего, точнее сказать, осведомлённость его бессознательного о процессах, происходящих в психике в изменённом состоянии сознания. То состояние сознания, в котором оказывается поэт, когда пишет стихотворение, приподнимает его над реальностью и над ним самим, имитируя то, что в религиозной системе координат происходит при умирании. Множество измерений, присущих стиховому слову, переводят читающего/пишущего стихи в другой режим существования. Постигая стихотворение, впуская его в себя, он причащается тайны иного бытия. Обладая этими плохо поддающимися аналитическому освоению качествами, стихотворение ненадолго – ровно на время соприкосновения с ним – структурирует совершенно иначе нашу психику. Оно словно бы взламывает некие естественные, предусмотренные природой перегородки – и мы чувствуем возможность чего-то совсем другого, недоступного ни нашим органам чувств, ни – тем более – нашему разуму.

* * *

Дмитрий Долматов родился в Перми осенью 1970 года, когда «деревья унеслись на юг, / теряя гроздьями трамваи». Поступил на местный филфак, но, к сожалению, так его и не окончил. Зато взял не один урок у поэтов, художников и музыкантов, собиравшихся на родительской кухне, и впитал в себя, с жадностью, присущей увлечённой и восторженной юности, их разговоры и стихи, их эстетические взгляды. Среди тех, кто заметил Долматова, был поэт и идеолог уральской поэтической школы Виталий Кальпиди – именно он через год после гибели поэта издаст его книгу «Стихотворения» и напишет о нём статью «Продолжение не следует»[84], в которой будут такие слова: «Он был первым, кто так ярко не состоялся, и в этом была и есть его состоятельность». А в предисловии к подборке, в 2013 году републикованной на сайте проекта «Они ушли. Они остались», Кальпиди уточнит: «Главное открытие Дмитрия Долматова, какое он сделал для себя, заключалось в том, что цель жизни – не презентация собственного Эго, а нечто другое. Сформулировать это “нечто другое” он попросту не успел, что, однако, не помешало душе его ещё при жизни двинуться в Путь»[85]. Елена Семёнова в статье «Завтра мы будем на небе»[86] указывает на то, что Дмитрий, вероятно, встречался с метаметафористами Алексеем Парщиковым и Александром Ерёменко.

Там же Елена Семёнова цитирует воспоминания Олега Гельфанда, опубликованные в ЖЖ. Он характеризует поэтику своего друга с тихим голосом («Говорил он всегда тихо, и мне поначалу приходилось переспрашивать») так: «Стихи в основном были абсурдистские, немного напоминающие Хармса, но с особенным, присущим Диме соединением абсурдного и лирического»[87]. Это точное наблюдение, но я бы, правда, возводила эту контаминацию абсурдного и лирического не к Хармсу, которого если и можно уличить в лиричности, то весьма своеобразной, а к Андрею Вознесенскому. Например, фрагмент