Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Также ходят легенды, будто 22 июня 1978 года, когда во Львове снимали фильм «Три мушкетёра», на мостике в Стрыйском парке «семнадцатилетние хиппи и поэты Дмитровский и Волошин дрались на дуэли на заточенных рапирах до первой крови – в белых рубашках и чёрных брюках». Эта легендарная дуэль описана во многих источниках, действие её переносится в разные места и иногда связывается с разными событиями. Так описывает дуэль участник тех событий Стас Горский: «Они дрались на дуэли… Дмитровский и Волошин. Это было в моём опустевшем доме. Они выбрали меня секундантом. Я поставил условие: до первой крови. Белые рубахи… спиленные наконечники у моих спортивных шпаги и сабли (подростком я занимался фехтованием). Дуэль была недолгой. Они поцарапали друг друга, я на этом остановил, наложил пластыри, открыл шампанское»[68].

Где бы и при каких обстоятельствах ни происходила эта дуэль, доказывает она прежде всего то, что Артур Волошин, участник её, и вправду был эмоционален до эйфоричности, до лесного гётевского ужаса:

И музыкант уже убит

рапирой ноты,

и шут в объятьях аонид

твердит остроты,

и здесь никто уже не ждёт

прозрачной яви,

а по путям лесным идёт

дьявол.

Неудивительно поэтому, что именно театр стал тем местом, где Артур постоянно читал свои стихи. Вот как вспоминает об этом режиссёр Юрий Кузин: «С Дмитровским я познакомился во Львове в 1977 году, в театре “Ровесник”. Серёжа носил вязаный шарф, котелок, потягивал трубку и никогда не снимал очков с чёрными стёклами. Как поэта я его не воспринимал. Для меня он был чудаком, нарушавшим статус кво ударами трости со свинцовым набалдашником. Артур, с которым я не был накоротке, не принадлежал к нашей тусовке, но часто захаживал и читал стихи»[69].

Именно на театр, на подмостки, на пафосное исполнение и на благодарного слушателя рассчитаны его тексты. Иногда эти подмостки импровизированные. Представители моего поколения ещё помнят, как где-нибудь в Киеве на БЖ[70] или в Питере на Казани[71] совершенно органичным и естественным было, когда приезжал какой-нибудь львовский или московский хиппи и тут же, достав из рюкзака с пацификами и нашивками пачку слипшихся бумаг, начинал читать свои тексты собравшимся неофиткам с фенечками. Поэтому, читая тексты Артура Волошина, следует помнить, что это поэзия для декламации, для эффектного театрального выхода, для создания среды, а не просто замкнутый на себе самоценный текст.

Отсюда пафос, отсюда же и, как ни парадоксально, детские интонации внутреннего монолога:

как детский лепет лепестков,

как пантомима древних веток.

И доведение этих тональностей до предела, до агонии, до асфиксии:

Большим и указательным перстами

Сжимаю горло или стопку книг.

И лошадиными ноздрями

Вдыхаю время, выдыхаю стих.

При жизни Артура Волошина стихи его не публиковались. Первой считается публикация двух-трёх текстов в альманахе «Тор» (1997), однако этот факт оспаривается. Стихотворения «В красивость кукол дотемна…» и «Как-то синим вечером…»[72] были опубликованы в сборнике «Библиотека утопий» (Москва, 2000; составитель Борис Бергер (1965–2017). В третьем выпуске альманаха «Хиппи во Львове» (2015) напечатаны два его стихотворения – «Пожар» («Таинств заморских истёрлась резьба…») и «Тiтко, вiзьмiть сиротину…» (1980) – оба из архива львовского андеграундного поэта Тараса Марчука.

Первая публикация – на портале «Современная литература», 11.07.2020

Валерий Отяковский. Ночь удочеривший

© Валерий Отяковский, 2023

Не так давно в соцсети один историк литературы удивлялся, как сложно заниматься поэзией допушкинской поры: бывает проблемно определить не только год, но даже десятилетие написания того или иного стихотворения. Вскоре в комментариях появился филолог-классик, указавший, что при разговоре об античных текстах под вопросом даже век создания памятника. За ним запись прокомментировал шумеролог, намекнувший, что бывают и неоднозначные указания на тысячелетие… Это обсуждение я люблю вспоминать перед тем, как жаловаться на нехватку источников для изучения той или иной проблемы. Сказать, что мы мало знаем об Артуре Волошине, было бы неверно – живы общавшиеся с ним люди, есть целый ряд мемуаров, запечатлевших его мелькнувший образ, сохранился десяток фотографий и даже остались черновики. Но при этом приходится признать, что сохранившихся после его смерти стихотворений немного, и шанс найти новые тексты исчезающе мал.

А писал Волошин всю сознательную жизнь, как минимум с шестнадцати лет и до ранней смерти в двадцать девять. Около двадцати текстов, из которых одиннадцать опубликованы в настоящей подборке, – это, по сути, и есть собрание его стихов. По издёвке судьбы – иронией это уже не назовёшь – мы видим красавца-поэта на фотографиях, знаем о страсти к тусовкам в декорациях открыточных львовских улиц, чуем любовь к стилизациям (прекрасна легенда о его дуэли с поэтом, хиппи и дворником Сергеем Дмитровским), видим вполне рыцарский характер (спас девушку от домогательств)[73], но не слышим поэта Артура Волошина, у нас остался только его след, отблеск, намёк на самобытного стихотворца. Тем важнее этот отблеск разглядеть.

Стиль Волошина принципиально апофатичен, вместо определений он чаще всего предлагает читателю отрицание. Работая с материями тонкими и непроговариваемыми, поэт предпочитал показывать, чем вещь не является. В небольшом стихотворении «Видит, ночь удочеривший…» мы читаем: «чужую», «лишний», «отрезанный», многократное «не», «пришлый», «чужом», «чужою» – каждое пятое слово отказывает или, точнее, указывает на отсутствие, отчуждённость. Очеловеченная ночь, не способная привыкнуть к чужому дому, – что это, плач по родному Львову, который двадцатилетний Волошин покинул ради Москвы? Даже если и нет, то Волошину был явно не чужд опыт самомаргинализации. Неожиданно созвучным оказывается здесь однофамилец поэта, эстет, путешественник и протохиппи Максимилиан Волошин: «В вашем мире я – прохожий, / Близкий всем, всему чужой».

Эта параллель глубоко неслучайна – Артур явно рефлексировал над связью со старшим поэтом, свидетельство чему – остранение словечка «окоём», которое хоть и не было придумано старшим Волошиным, но именно им опоэтизировано – на него ссылается, например, размышляющий об окоёме академик Лихачёв[74]. Другое указание Артура на Максимилиана в этом стихотворении – «хозяин сонета», поскольку второй (точнее, хронологически первый) был виртуозом строгой формы, участником тройной сонетной переписки с Гумилёвым и будущей Черубиной де Габриак. Ревнитель формальных причуд Брюсов говорил: «Кроме меня и Макса Волошина, ни у кого нет правильного сонета».

При этом неизвестно, писал ли сонеты сам Артур, – судя по всему, к строгим формам он не тяготел и даже в миниатюре о Мацуо Басё, к счастью, избавился от искушения написать псевдохокку, вместо этого – рифмованное четверостишие. Сонет для него – символ читательского опыта,