Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

лечиться не на что. Виталик поменял квартиру с доплатой, переехал в коммуналку. Виталика прессует сосед по коммуналке – мент. Мент поставил Виталика на счётчик. Мутная история: якобы кто-то из гостей Виталика украл у мента деньги из кармана куртки, что висела на вешалке. Это со слов мента. Мент назвал сумму, которую Виталик должен ему вернуть. За каждый день просрочки сумма увеличивается.

В коммуналку в гости к Виталику я всё же заглянул. Было утро, Виталик был почти трезв.

– Что у тебя с соседом?

Он ответил вопросом на вопрос.

– Ты вчера ходил на концерт «АукцЫона»?

– При чём тут концерт «АукцЫона»?

– Я вчера ходил. После концерта подружился с Гаркушей. Ему группа деньги за концерт отдаёт на хранение. У Гаркуши есть пистолет. Ну, чтобы деньги охранять. Я сегодня к нему иду. Приведу его сюда, Гаркуша покажет пистолет соседу.

– А у соседа нет пистолета?

– Нет. Его за пьянку уволили из ментовки. Он увидит пистолет и отстанет.

– Ну а потом Гаркуша уедет, дальше что?

– На какое-то время отстанет, а потом я что-нибудь придумаю.

Что «придумал» Виталик, выяснилось позднее, когда от него пришло письмо из Оптиной пустыни. Как долго он собирается обитать в монастыре, не знал и сам. Спустя какое-то время новые слухи: Виталик снова в городе, пустился во все тяжкие пуще прежнего.

О нашей последней встрече я писал выше. Он зашёл на квартиру, что мы с женой снимали напротив Троицкого рынка. Сел у окна. Показал рукой.

– Вон там за (сумму не помню, копейки какие-то. – Г. К.) продают вино (название тоже забыто. – Г. К.). Совсем недорого. Дай мне эти деньги.

– А если не дам?

– Тогда я сейчас уйду.

– А если купишь эту дрянь – не уйдёшь? Поговорим?

– Поговорим.

Он не обманул. Не слинял, не заблудился, не начал пить на обратном пути. Я предупредил, что пить не буду: работа. Предложил стакан. Он отказался. Высосал из горла пузырь лиловой бурды одним махом. Попросил гитару. Играть он не умел. Петь тоже. Я слушал полубормотание-полувой и чувствовал: так прощается со мной мой друг. Точнее, то, что от него ещё осталось. Он был слишком мягок для этого жёсткого мира. Сочувствовал другим, не научился наглости и презрению к слабым, сам занял место среди лузеров и отбросов. Победили те, кто готовы идти по трупам. У него не было шансов.

Предпоследнее известие: Виталик продаёт жильё в городе, переезжает в деревню. С доплатой.

Последнее: покупателю оказалось дешевле не платить доплату, а заплатить деревенским, чтобы они зарубили Виталика.

Виталик убит.

Данила Давыдов. Теперь я как будто взрослый

© Данила Давыдов, 2023

Создание сводной истории русской поэзии второй половины минувшего века натыкается на множество вряд ли успешно преодолимых проблем (и потому мало надежд её когда-нибудь дождаться). Неподъёмен материал, образы стихотворцев и их тексты не только разбросаны по архивам, эфемерным публикациям, воспоминаниям выживших свидетелей, но и размазаны по самому пространству-времени. Да и зазор между «официальной» литературой и «институционализированной неподцензурной культурой», например ленинградской, необычайно велик, и туда проваливаются многие имена. Иными словами, гигантское слепое пятно, а не просто белые пятна на карте.

Да, дело, помимо всего прочего, и в географии. Наше знание о том, что происходило за пределами столиц, покоится во многом на случайностях: наличии или отсутствии какой-никакой среды вокруг поэтов, существовании советских институций вроде разнообразных лито, пусть и самых замшелых, но собиравших кого-то, – и, соответственно, присутствии или отсутствии автора там, и так далее, и тому подобное. Самиздатские книжки могут храниться, а могут пропасть, не говоря уже о рукописях; поэты умирают, а равно умирают их друзья и знакомые, у которых что-то могло сохраниться. Родственники, может, что-то хранят, а может, выбросили, отправили на топку, на оклейку сарая, в отхожее место. А может, и нет вовсе никаких актуальных родственников, как и не было.

История словесности – шире, вообще история культуры, – устроена отчасти так, по крайней мере, в некотором своём «фоновом» режиме существования. Но советская эпоха изъяла из этой и так непростой картины один существенный элемент – саму медиацию между поэтом и читателем. И, что на самом деле ещё важней, между самими поэтами, волею судьбы не попавшими в один и тот же пространственно-временной узел. Существование независимой советской культуры не подразумевало континуума, единого поля, оно было дисперсно, максимально разбросано, причём неведомый сеятель бросал зёрна в общем-то абы как, особо не целясь, – глядишь, что-нибудь и прорастёт. Прорастало, конечно, а порой и нет, но чаще всего гибло среди сорняков.

В городе Куйбышев, который Самара, на излёте советских времён был круг поэтов, который и кругом назвать непросто; скажем, несколько поэтов, которые нас могут интересовать. Георгий Квантришвили, взявший на себя неблагодарный труд как-то зафиксировать эту почти бесследно, казалось бы, ушедшую эпоху, пишет[61] о знакомстве с поэтом Виталием Владимировым (имя героя нашей заметки названо) и том контексте, в котором оно происходило.

Мне приходилось слышать имя Владимирова от Юрия Орлицкого, который переехал в Москву как раз из Куйбышева. А там он вёл ряд литературных студий, перемещавшихся из одной точки города в другую. Фрагмент из эссе Квантришвили, повествующий о тогдашнем литературном процессе Куйбышева, интересен тем, что в нём помещается почти вся институциональная литературная жизнь Владимирова.

Напомним, что, по мнению Квантришвили, последние стихи Владимирова, заслуживающие внимания, датированы 1991 годом. Дальнейшее – банальная, но оттого не менее жуткая история опускающегося, никому не нужного человека, погибшего нелепо и ужасно – его зарубили топором. Неустранимые противоречия с реальностью впоследствии можно трактовать в пользу пострадавшего, но в здесь-и-сейчас реальность всегда (ну, почти всегда) побеждает, и человек гибнет, а поэт, возможно, погибает ещё раньше – это ведь вопрос, кто умирает в 1891-м в L'Hopital de la Conception, – поэт Рембо или просто человек с такой фамилией. В случае с постромантическими штампами мы, конечно, имеем дело с неправильной постановкой вопроса. Поэзия, разумеется, не совсем род деятельности, но такое можно сказать про многое (врач или учитель – наверно, в идеале, тоже не только профессии). Но это уж точно не некоторые котурны. И не метафизическая аура, сверкающая вокруг поэтического тела, не нимб и даже не лавровый венок. Это – некое измерение личности, одно из. И гибель человека, пишущего стихи, причём часто гибель до самой гибели, – это не следствие «закапывания таланта в землю», «предательства собственного дара» или, если угодно, «невозможности существования в обыденном