Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

согласился почти не раздумывая. На моём пороге он материализовался с авоськой мандаринов, одетый в кофту типа матроски. Неуверенное рукопожатие. Мы устроились у распахнутого окна, поглядывая на Волгу. Пили коньяк из мелких рюмашек, закусывая мандаринами, беседовали о поэзии.

У нас, поэтов-провинциалов, выпускников советских школ, диапазон чтения был неширок. Хлебникова, Мандельштама, Хармса, Бродского Виталик читал совсем чуть-чуть, о Кручёных, Ходасевиче, Айги, Сосноре лишь слышал, имена Георгия Оболдуева и Яна Сатуновского, Всеволода Некрасова и Елены Шварц ему пока ещё ничего не говорили. Даже нашумевшие в конце восьмидесятых метаметафористы и концептуалисты прошли мимо. В то же время была названа пара неочевидных авторов, чьи попавшиеся где-то подборки Виталика «зацепили». Были ими, боюсь ошибиться, Олег Чухно и Станислав Минаков. Никого из родного Куйбышева, руководителя «Молодой Волги» в том числе, Виталик не читал. Впрочем, Виталик-то полагал, что достиг уже той степени совершенства, когда надо печататься самому. Никаких публикационных площадок я предложить не мог. Но место, где будут рады авторам и их стихам, присоветовал. Там и случалась в дальнейшем добрая половина наших пересечений. Атмосфера этого места ощутимо на Виталика повлияла, да и сам он быстро стал его достопримечательностью, – поясню, о чём речь. Вернее, даже не «о чём», а «о ком».

О Юрии Борисовиче Орлицком подробная справка, полагаю, была бы излишней. Оно и понятно: где современная поэзия, там верлибр, а где верлибр, там Орлицкий. Ныне Юрий Борисович москвич. Но до середины девяностых обитал у нас. Ещё во второй половине семидесятых Орлицкий устроился в ДК Четвёртого государственного подшипникового завода. И со временем так обжился, что курировал одновременно и литобъединение «Факел», и клуб «Поэзия», специализировавшийся на музыкально-поэтических вечерах, и клуб читающей интеллигенции, и, вероятно, ещё что-то, о чём я забыл или вовсе не знаю. К 90-му году это представляло собой целую систему взаимопересекающихся клубов, уже начавшую растекаться из ДК 4 ГПЗ по всему городу и даже за его пределы (помню, что Орлицкий как минимум вёл литобъединение и в городке Отрадном, где откопал несколько интересных авторов). На мой небеспристрастный взгляд, чуть ли не всё литературно интересное, имевшееся тогда у нас, в эти клубы регулярно заглядывало. Степень вовлечённости в эту систему, само собой, разнилась. Александр Уланов и Галина Ермошина, например, входили в ближайшее окружение Орлицкого чуть ли не с первых его литературтрегерских шагов. (Если не считать совсем уж легендарных 70-х, когда с Орлицким тесно пересекались Юрий Малецкий, Михаил Богомолов, Татьяна Казарина etc.) Иные лишь заглядывали на огонёк: скажем, Андрей Темников со своими будущими учениками, Кирилл Серебренитский, в меньшей степени Виталий Лехциер. И я, очевидно, стал восприниматься частью того же сообщества. Тут нашлись друзья, собеседники и даже жена. Сюда теперь я «сватал» и Виталика. Довольно быстро вся троица бывших «молодых волжан» перебежала от Ардатова к Орлицкому. Смена вех прошла безболезненно. Орлицкий авторитетом не давил, первенство за ним признавалось скорее по факту возраста и права получать на вахте ДК ключ от комнаты.

В моём архиве сохранилось несколько программок клуба «Поэзия». Они распечатывались в виде тонких брошюрок на год вперёд. Сейчас, заглядывая в них, я вспоминаю Виталика сидящим на стуле, слушающим то Макса Волошина, то Осипа Мандельштама, то… При этом он клевал носом, а иногда и засыпал. На литобъединении, конечно, было веселее. Здесь Виталик был как рыба в воде. Среди раздолбаев-коллег он отличился аккуратностью – все его тексты были бережно распечатаны. Ведь обзавестись пишущей машинкой, первейшим орудием человека пишущего, пришло в голову лишь немногим из нас. Автор этих строк, например, приноровился распечатывать собственные тексты лишь на рубеже тысячелетий. Не знаю, где Виталик брал бумагу – полупрозрачную, чуть ли не папиросную. Зато распечатанных экземпляров хватало, чтобы поделиться ими почти со всеми желающими. Так, собственно, в моём архиве и скопилось собрание его стихов. Кажется, никто, включая и моих друзей, более задушевных, нежели Виталик, не оставил сопоставимого собрания. С датировкой текстов мы в подавляющем большинстве своём тоже, увы, не заморачивались. Легко ориентируясь в полиметрии Хлебникова или в метафоре позднего Мандельштама, азами литературной профессии мы манкировали. Где выучился им Виталик? В ардатовском кругу? Ну, наверное. Там ведь готовили в писатели в советском смысле – с корочками, публикациями, тематическими заданиями, вызовами на бюро и т. п.

Годы спустя можно сожалеть о том, что чуть ли не львиная доля возникавшей в нашем кругу поэзии – или того, что мы ею считали, – растворилась почти без следа. Каюсь, я приложил к этому руку, пропагандируя в те годы идею об отмирании поэзии как собственно литературы и перехода к тотальной поэтизации окружающей среды. К счастью, Виталик мою идею считал тогда излишне радикальной, чуть ли не к каждому заседанию литобъединения принося очередную порцию полупрозрачной машинописи. Мы иронически переглядывались: старомодный парень. Ничего, исправится.

Через семь лет, когда я увидел Виталика в последний раз, передо мной сидело серолицее подобие человека, алкоголем и наркотиками выжегшее внутри себя почти всё. Кроме жажды очередной порции самоубийственного опьянения. Допоэтизировался. Я поучал его – задача поэта не в расположении слов относительно друг друга, а в том, чтобы восприятие жизни стало ярким, небывалым, я знакомил его с будущими собутыльниками и соигольниками. Теперь мне было страшно. После этой встречи в моей записной книжке осталась запись: «Я видел умирающего и его душа умирала быстрее тела».

Кто ж мог знать, что у этого долговязого плоть так слаба, душа настолько уязвима?

Да любой, кто внимательно прочитал его стихи, мог знать! Но такой вот лирический герой, слабый, беззащитный, во всём сомневающийся, казался нам фигурой литературы, а не жизни. Любит ведь русский поэт на жизнь жаловаться, на жалость бьёт, включает безотказный в своей банальности регистр. Один поэт из нашей компании даже девчонок таким образом разводил на секс, рассказывая – при живых-то родителях! – плачущим голосом о том, что он круглый сирота. Подозреваю, как раз стихи Виталика его и надоумили. Тем более что Виталик как раз и был сирота. Из родни только тётка, которую никто ни разу не видел.

Жил он в местах, хорошо мне знакомых, рядом с моей бывшей школой. В четырёхэтажной сталинке, с балкончиком, нависающим над входом в подъезд со стороны парка Щорса, разбитого на костях бывшего городского кладбища. На улице Урицкого (она и поныне носит имя председателя Петроградской ЧК). Хорошо помню мой ответный визит. Аскетичная, но аккуратная мебель. Разве что кресло на балкончике продавлено. Книг немного. На столе магнитофон и несколько кассет. Душевное родство тогда закреплялось не только общими читательскими пристрастиями, даже важнее