Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Словосочетание «хлеб зацвёл» можно понимать не столько как «цветение пшеницы», сколько, за счёт последующего «чёрствый» и общего фона долгого дождя в чёрном ельнике, в значении «покрылся плесенью». Такое «двойное» чтение – определяющий способ построения образа во всём творчестве Буренина.

Чтение и комментирование с этих позиций может привести в самые неожиданные области: «южнее речи – лень и блажь: / где осы бьются в лёгкой склоке / да вишен влажная картечь» – где это, южнее речи? Южнее Речи Посполитой, в южной части которой и был когда-то Львов, – Османская империя и берег Чёрного моря, и «осы», а чуть позже «соты» и «соль» должны бы указать на верность догадки. При всей неточности рифм Буренин очень внимателен к звуку, рассматриваемое стихотворение дальше в каждой строчке опирается на шипящие, воссоздавая шум прибоя: «в корзинах шерсть, в кувшинах лёд, – / овечий клок в хурме пасётся, / и сети вешают на шест / пушистые от соли дети».

Редко образ строится на языковой или словесной игре: «Ты сказала: “везущие свойства / автокрасного цвета ясны…”» – «автокрасный цвет» здесь заменяет слово «автостоп» (которым в действительности путешествуют наши герои) и одновременно читается как «авто красного цвета».

Позже логика образов Буренина существенно усложнится. В стихотворении «осень ранняя всегда…» есть визуальный образ «в рамах вынутого лета / целовальная слюда», на который могло бы навести созерцание оконного стекла в дождливый день. Местами усложнится до непереводимости: «и вижу: хрупкая жена / проходит створ черней харибды – / луна и сердце бьются в круглом / твердеет воздух от зарубок / и всюду каменная рыба / висит душой поражена». Приведённый фрагмент можно счесть абсурдизмом в духе обэриутов. Можно и сюрреализмом, и атеистическим визионерством. Можно найти в методе последовательную практику отечественного имажинизма, буквально понятого таким, каким его видел Шершеневич до 1923 года, – «толпа образов», в случае Буренина движущаяся, к счастью, без «машины образов».

Мир Буренина связан с пространством куда больше, чем со временем, стихи изобилуют описаниями ландшафта, и поэтический словарь Буренина – словарь архитектора (в львовском политехе он действительно получил диплом архитектора, а в Ростове подрабатывал иллюстратором в «Комсомольце»). Отсюда же и своеобразная графика стихотворений: сохранение части знаков препинания при отказе от других, присутствие лишь некоторых прописных букв, отступы при расположении строф, выделение некоторых слов разрядкой.

Пространственно-ориентированными образами Буренин говорит о чём угодно («голод на ощупь – кожа»), в том числе и о времени: «время терпко: тебя не промолвлю пока / обрастая налётом небесного мела / я ещё только свод немоты потолка / трилобитный початок соборного тела // время – сумрак и глина небесных аркад», «всею тяжестью дней ударяясь о небо», «и карцерный шорох часов намерзающих в кладку / девятого пепла…», «по пустым объёмам света / дни гуляют все в трудах / все в царапинах от веток», «засохшее время», «двойные погремушки часов», «промасленный полдень», «складки дня».

Живое пространство то – совершенно, то – насыщено физиологическими подробностями боли; оно обладает самостоятельной волей, но большей частью дружественно лирическому герою или даже совпадает с ним: «…свернув мимо взлётных и станций, / в тёмных спайках дорожных колец / перепутались дети с пространством / возле речки Казённый Торец…», «закольцованный кровью колотится воздух в просветах / и таращится сердце из голой грудины лесов», «шесть повитух у пространства / и пуповина глаз», «успокойте меня что обещан / хоть один рукавичный приют – / одному – между снегом и речью // между богом и снегом – кому / тот январь что не страшен и вечно?», «ах, город <…> пойми наши плечи срослись…».

Городов у Буренина два. Один явный – Ленинград: тут и стихи с названиями, и описание города. Второй – узнаваемый только по особенностям готической архитектуры – Львов, сросшийся с автором плечами: «видишь – это туман, перепаханный в корень, / прорастает шпилястыми стрелками в день, / черепичные почки разбухли в воде – / но от каменной кроны к подножью колонны / три окна тишины, три зверинца кухонных», «эти зёрна и клинья брусчатки / и шершавых объятий дома», «зубастый живот пустотелого льва», «щемящая лапа на каменных швах!», «в багровой, шелушащейся основе / всех стрыйских парков, всех царапин львова: / убогому брега нужней, чем совесть, – / дома текут, плывёт трамвай в рукав, / и шпили плавают по небу и по крови».

В стихах Буренина много лексики, складывающейся в подспудный наркотический ряд: «рукав», «кровь», «трамвай», «известь», «мел», «пепел», «снег», «речка» в паре со «спайками». В него при желании ложатся «бинтованные слепки» и «выпуклые сны», «связь кровей в известковом дурмане» и «…всё что я знаю о крови – / на книгах смола / и грубой смолой насекомые буквы примяты». Известь и мел могут отсылать к эпизоду из мемуарной книги Ксении Агалли «Василиса и ангелы»[58], где та описывает многолетний ремонт ростовской квартиры как растянувшийся конец света, жизни, юности и любви. Параллельный «алкогольный» ряд намного короче и однозначнее: «неопохмелённый с утра, / я к вечеру снова в дымину», «так: молча водку я допил, / покуда тима делал розу».

Для Буренина характерны неявные посвящения, отсылки к личной биографии, к событиям частной жизни. Есть у него и «отнимающие рассудок» «цветы и река», и шевелящийся в крови «сочащийся стебель», и «древовидные страшные мальвы», «выпускающие свежий побег» – «царапать луну». Возможно, это эхо «райского сада» Аронзона, и оно докатывается до Буренина от Дмитровского. В каком-то смысле мир вообще докатывается до Буренина через Дмитровского (верно и обратное): несколько лет подряд они неразлучны, близко дружны во Львове, живут с жёнами «одним домом» в Ростове и в Ленинграде.

Строки ленинградских стихотворений «а у питера зубы как трость» и «пред образами при глиняной трубочке чёрт», кроме исторической основы петровских времён, имеют и биографическую: Дмитровский ходит с тросточкой и курит трубку. Очень жаль, что сейчас невозможно сравнить хронологию написания стихов Буренина и Дмитровского. Но всё равно ясно, что «зацветший хлеб» Буренина стоит в паре с «Никому за утеху минутную / не достанется плесень со ржи» Дмитровского, что львовское «голубиное крошево готики белой» стоит в паре с «Город, который забыть меня хочет и пробует, / светел языческой костью и белой утробою», а дальнейшее у Дмитровского «Там, где на корточках лазает полый трамвай, / дважды аукни – и сразу меня забывай» удваивается «я забыл тебя, август мой, я тебя помню» Буренина. Не