Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

пространственные зазоры. На первый взгляд, это просто короткие мысли, записанные во время долгой поездки в плацкартном вагоне; вагон, где едет наш поэт, именно плацкартный, потому что автор со своего места видит два окошка, левое и правое, а в них – две стороны света, которые должны соединиться в стихотворении.

В левом окошке

небо намного светлее

Восток и Запад

Несмотря на то что по отдельности большинство коротких верлибров, составляющих цикл «Хокку», смотрятся как случайные, кое-где даже небрежные обрывочные записи, вместе они начинают работать и влиять друг на друга. Так, пассажир с верхней полки становится частью общего пейзажа, и он олицетворяет «Восток», потому что у него на футболке поэт увидел надпись «Японский национальный вид спорта / Сумо». Это пятистишие расположено в одном окошке, а в другом поэт расположил «Запад»:

Ох какие высокие деревья

Готика

Проехали мимо

Друг Бунимовича Борис Ентин в частной беседе вспоминает: после приезда Питера Брукса в 1989 году в Россию Яков говорил друзьям об «удивительно светлом шлейфе», который оставил Брукс после себя во всех местах, где он побывал. Поэт добавлял, что ему бы тоже хотелось оставить после своего ухода «светлый шлейф», и он имел в виду не только память друзей, но и нечто большее, связанное с его поэтикой преображения. «Что-то правильное складывалось / из покачивания пяти воздушных шариков»; возможно, это и есть тот самый «шлейф», о котором говорил Бунимович. Субстанцию эту невозможно назвать, ведь находится она в зазоре между означающим и означаемым. Но было бы хорошо, если бы читатель видел написанное на листе бумаги имя «Яков Бунимович», а из этого имени в окружающем пустом пространстве возникало нечто правильное, похожее на название магазина «Свет».

Гоша (Игорь) Буренин (1959–1995)

Родился в городе Лихене (Германия) в семье военного. Семья часто переезжала. В 1981 году окончил Львовский политехнический институт по специальности «архитектура». Долгое время работал главным художником во львовском театре Бориса Озерова «Гаудеамус». Несколько лет прожил в Ленинграде; последние годы – в Ростове-на-Дону. В 2005 году в издательстве «Запасный выход» вышел сборник «луна луна», в 2021-м в серии «Поэты литературных чтений “Они ушли. Они остались”» издательства «ЛитГОСТ» – его дополненное переиздание «луна луна и ещё немного».

© Наследники Гоши (Игоря) Буренина, 2023

В недозволенной мгле языка

* * *

всё настоятельное – терпко;

я не забуду: шум, оса…

ты в складках дня и в стёклах ветра

земля в обводах колеса

где подобающее лето

подаришь – бесконечный сад! —

свои бинтованные слепки

снимая с выпуклого сна

сады притянутые к ушку —

шепни: и горлица к реке

я помню: ты на полудушьи

качал цветы и серп летел

забыв запрет по-над макушкой —

но вот рука и дань руке —

ручное ящерка зверушка

и свет что вдруг и вдалеке

* * *

рыча в свечу летаю, обручая

Елену – сну, жену – своей руке,

июльской келье, прячущей в рядно

пустых головок прелое бренчанье,

где я, взмывающий, ручаюсь, что не сплю,

когда земля, прохладная, как дно,

прозрачнее и сумеречней неба,

когда:

стрекало тонкое, заноза, жалость, лёд, —

латая радужку, костры пришпилив к небу,

до осени ночует пастухами,

что гонят пчёл сквозь выдержанный мёд

до осени, пока не станет зим…

стальные дни заклинивают рёбра

в игольный год, – в ничейное звено,

как люд в кино, проходят караваны,

и даже мы верблюдами одеты.

* * *

на дне языка в голубиных потёмках живого —

за земли ушедшей под воду голодной низины

отдавший и вязкую спелость инжира в корзинах

и сизый в глубоком глотке голубеющий воздух —

по локоть навеки в капканах слепой ежевики

родимых ежей пересчитывать – бывшая воля —

но выдрать из гнёзд позвонков где живое нервозно

первину от имени, ткань известковоязыких

   в тени языка за раскованной косностью нёба —

   гортанные дыры и чёрные сквозь ножевые —

   какие миры вырезают дороги кривые

   из круга камней и крапив перепонок и рёбер!

   какие места! мы здесь чудом на дне побелевшем:

   помёт на уступах и в корни ушедшая речка

   и с миром совпавшие в сумерках – русло и рельсы

   картина горы и гора над серпом побережья

* * *

Я, приглашённый лесом полежать

в степях травы, в цветке от камня Слова,

люблю тела улиток сквозь остовы

ореховых доспехов, чту ежа

и день пою, в который отмель взгорья

густа везучей живностью небес;

у озера, зерцающего лес,

легко найти кипучие основы

и путь цветка – в спирали смятых трав,

меня – в частице вымученной формы:

и каменные, мутные грифоны

черту оседлости выводят, как устав.

* * *

успокойте дрожащее вече

голубей перекрёстков и звёзд

эти вести со снегом вразнос:

целый день разговоры и вечер

что ни вечер зима и вопрос

ой, бурсаче – пока ты беспечен

кто-то киеву веко поднёс

а у питера зубы как трость

и витийская поступь увечных

успокойте меня что обещан

хоть один рукавичный приют —

одному – между снегом и речью

между богом и снегом – кому

тот январь что не страшен и вечно?

* * *

кто бы почуял? тогда и за чайную мерку

выкупил кровь да расправил бы сбитый ледок —

нежная корочка века налипла досмертно

нервная кожица света дрожащий садок

завтра ли завтра – уже пятаками навыкат —

слово и слово держать что больное стекло:

входишь-выходишь метелишь осадок в корыте

всё остаётся одно и пустое светло

   вся эта хриплая примесь песка в позолоте

   жадный расплав чешуи языка в языке —

   мира хоть каплю! и время вдохнуть в повороте

   чайных стрекоз забывая трещать в кулаке

   чур! это время моё отражаться в лиманах

   щучьим сачком воровать по углам глубину:

   чуешь? дрожат древовидные страшные мальвы

   свежий побег выпуская царапать луну

* * *

какая сила в нас нежна

родные сны отнять у крика

увидеть руку гладить руку —

такая долгая наука

моим глазам в тебя открытым

твоим глазам обнажена

и собирая дни в разлуку

ты та же нежность но княжна —

взгляни! как низко мел безликий

вглядись в кольцо с плывущим бликом —

и видишь: беглая луна

в колодец валится без звука

и вижу: хрупкая жена

проходит створ черней харибды —