Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Тем не менее к концу 70-х годов в городе сложилась группа поэтов, писавших стихи по-русски и вместе с тем попавших в поле неподцензурной львовской культуры. В редких упоминаниях сейчас они обозначаются как «львовская школа»: главный герой этой статьи Гоша (Игорь) Буренин, Сергей Дмитровский, Леонид Швец, Алексей Евтушенко, а также присутствующий в этом томе «Уйти. Остаться. Жить» Артур Волошин и др. Вся львовская неформальная, альтернативная культура 70-х носит характер сопротивления советской власти. Львовские хиппи ездят автостопом в Ригу и Таллин – за глотком свободы. В Прибалтике и Львове проходят всесоюзные съезды хиппи, где под «хиппи» понимаются все желающие. Львовские байкеры организовывают коммуну хиппи на Валдае и стоят лагерем вокруг Ясной Поляны, и под «байкером» понимается любой обладатель «Явы» или «Чезеты», а впрочем, подойдёт и «Иж». Выступления львовских рок- групп властью воспринимаются как антисоветские беспорядки – и не всегда без оснований. Культура отрицания советского режима, начавшаяся с музыки и длинных волос, без особенного труда приводила к буддизму или наркомании, к христианству или безумию, национализму или толстовству – финал определялся не результатом влияния среды, а исключительно личным выбором. Один из друзей Швеца вспоминает, как, лишившись очередной работы, они с приятелем «подались в мусорщики, как порекомендовал Лёня Швец. В отделе кадров нам сказали:

– Всё, хлопцы, теперь вы попали на самое дно. Отсюда вас уже никуда не возьмут.

<…> Там работало много интересных людей, среди них выделялись бывшие вояки УПА, которые прошли сибирские концлагеря. Они были основным контингентом – их даже в дворники не брали, только в мусорщики. Все они были в прекрасной физической форме, и чем старше, тем меньше жаловались на здоровье, хотя работа была тяжёлая – грузчиками. Старейшему было 87 лет»[54].

Напрашивается сама собой параллель с «поколением дворников и сторожей», но в советской табели о рангах сторож существенно выше дворника, однако и дворник – счастливый обладатель дворницкой. А падения ниже мусорщика – не существует.

Объединять названных в группу стоит не столько по общности эстетических, или политических, или каких-либо ещё установок, сколько (кстати сказать, как вышло чуть раньше и с «Московским временем») по признаку близкой личной дружбы. Далеко не все и родились во Львове. Дмитровский – во Львове, а Евтушенко, скажем, – в Дрездене, Буренин – в Лихене, а Швец – под Кременчугом, да ещё и на 10 лет раньше прочих. Просто так совпало.

В отношении славы Алексею Евтушенко повезло больше всего – правда, уже как московскому писателю-фантасту. Поэтов Швеца и Дмитровского помнят львовские узкие круги – как легенду 70-х. Буренина помнят в Ростове-на-Дону.

Закончив львовские вузы и не найдя признания дома, будущая «львовская школа» переезжает. Сначала в Ленинград – в поисках культурной столицы. Дмитровский приезжает туда в конце 1981 года, знакомится с Борисом Понизовским и его «ДаНет»[55] и беседует с ним о литературном процессе как о взаимодействии разных групп и направлений. В середине восьмидесятых «ленинградские» львовяне окрестят свой художественный метод «новейшей эклектикой», и это условное название впоследствии объединит Дмитровского, Буренина, Швеца, Волошина и ленинградца Александра Богачёва. Восьмидесятые для отечественного искусства – время камерности и макросъёмки, время малых групп числом в пределах десятка. В гостеприимном Ростове, где позже окажутся Буренин и Дмитровский, вдогонку к распределившемуся туда Евтушенко, львовяне будут восприниматься как некое целое, пусть и дружественное местной андеграундной культуре.

Первая публикация, групповая, была в литературном приложении к ростовской газете «Комсомолец» от 15 апреля 1989 года («Прямая речь», № 2, а их и было всего два). Вторая – в 1990-м, в поэтическом сборнике «Ростовское время» («Ростиздат», и тираж невероятный – 2000 экз.). Сборник составлял поэт ростовской «Заозёрной школы» Игорь Бондаревский, вошло три стихотворения Буренина, шесть – Дмитровского и одиннадцать – Евтушенко.

Поэтические сборники Буренина («луна луна») и Дмитровского («С.А.Д.») появились в московско-немецком издательстве львовянина Бориса Бергера «Запасный выход» под редакцией Ксении Агалли и с отдельной книжкой воспоминаний Агалли «Василиса и ангелы» только в 2005 году, когда Буренин уже десять лет как умер, а Дмитровский доживал последний год в израильском хосписе.

Критики о львовской школе существует немного. Поэзия этих авторов была утверждена темой диссертации Валерии Мориной в РГГУ (её статья о Буренине вошла в сборник последнего «луна луна и ещё немного», опубликованный осенью 2021 года в серии «Поэты литературных чтений “Они ушли. Они остались”»)[56]. О сборнике выходило несколько рецензий; поэтике львовской школы был посвящён круглый стол на портале Pechorin.net[57].

Интересно, что это была за «новейшая эклектика». Поэтика и Буренина, и Дмитровского корреспондирует напрямую русскому модернизму. В поэзии обоих слышатся голоса обэриутов (особенно Заболоцкого, и особенно отчётливо у Дмитровского). За пару лет, прожитых в Ленинграде, ими обоими воспринят скорее Аронзон, чем Бродский, да и то Бурениным опосредованно. В остальном же речь идёт о самостоятельных в художественном отношении авторах.

Судя по существующим стихотворениям, которых чуть более полусотни, Буренин – силлабо-тонический лирический поэт со свободной, подчинённой только внутреннему движению стиха, строфикой. В сборнике «луна луна и ещё немного» есть три дополняющих и развивающих друг друга одностишия («оса мой свет – наш сонный склон цветёт» и его вариации), которые могли бы составить цикл. На общем фоне стихов привычного «лирического размера» в три-четыре строфы они выглядят случайными. Характерно для Буренина очень вольное обращение с рифмой, есть крайне далёкие «пулю – караульных», «еловой – трогал», «взгорья – основы», «нянька – меняем», есть нарочито очевидные: «поднимала – обнимала». Стихи Буренина (особенно, насколько можно судить, до ленинградского периода) отличает ясность лирического высказывания и интуитивно-понятная логика визуальных образов.

Книга собрана не в хронологическом порядке. Первое стихотворение – «хлеб зацвёл; черствей шинели» написано в 1982 году. В нём сразу же попадаются герметичные, но при некотором усилии раскрывающиеся образы: «лица скомканные спящих», «протяжный лось» (он чешет лоб, оттого и вытягивает шею, и весь вытягивается), «поющая баня» (поющая гулом огня в печке, но, может быть, и с солдатами, поющими по пути туда и обратно, и, может быть, так же, как поют под душем) и «слепая еловая игла» (без ушка, то есть без глазка, но чувство языка не позволяет Буренину написать «глухая игла»). Или следующая находка: «коронованный ямбом прибоя / кругловатый кусочек морей». Волны набегают и отступают, создавая сильную и слабую долю размера, строгость размера рисует корону с равными вершинами на круглом берегу. Само стихотворение