Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

так важно, какое появилось первым, – Дмитровский и Буренин пользуются не только общим словарём, но и общим образным набором, общий «…глотают воздух, сыновья / нет, сироты – реки и соловья».

Влияние поэзии Аронзона в стихах Дмитровского весьма ощутимо. Есть посвящения и стихи с эпиграфами из Аронзона и общий дух аронзоновских тем и «ключей», перевёрнутых с ног на голову: «Налив и джонатан, антоновка и кальвиль, – / всё яблоки, плоды – чем вымощен язык. <…> Из складки твоего, тобой пустого дома, / я взял ранет и насмерть яблоко загрыз». У Буренина же «сад» – скорее Дмитровский, чем Аронзон. Стихотворение-посвящение «САДу» – только обращение, собранное по инициалам Сергея Александровича Дмитровского: «я не забуду: шум, оса… / ты в складках дня и в стёклах ветра / земля в обводах колеса / где подобающее лето / подаришь – бесконечный сад! – / свои бинтованные слепки / снимая с выпуклого сна».

Кроме «садов», и у Дмитровского, и у Буренина вдоволь «садков» («В осеннюю пору сквозному садку / работы прибавилось – рыба уходит, / и ржавые сосны повисли на кронах» – С. Д.; «где растут имена как моллюски в садках» – И. Б.). Здесь мы можем увидеть созвучие с «садочками» – это рюмочные, питейные на львовском «балаке». Слово популярно в батярской[59] субкультуре львовских предместий – Подзамчья (севернее Высокого Замка) и Лычакова.

Когда Юрьев пишет, что «…невеликие львовские рыбки через какие-то ржавые шлюзы отважно заплыли в какие-то страшные каналы и водохранилища, наглотались ядовитой воды, слитой портвейными фабриками, надышались отравленным дымом, сдутым пельменоварнями, ободрали бока и серебристые спинки, но не нашли дороги назад… никуда не нашли дороги…»[60], «назад» означает – куда-то в другую, параллельную, даже не досоветскую, а ещё раньше, донародническую петербургскую культуру.

Неизвестно, искали ли эту дорогу. Дорогу домой мало толку искать, хотя Дмитровский и Швец попробовали. Дмитровский даже пророчествовал: «Не пропусти надо мной ни одно равноденствие, / страшно-нестрашно, а станешь меня отпевать. / В белую пену блаженный Лычаков оденется / и заартачится темя моё целовать» (Лычаковское кладбище – одно из старейших в современной Украине, появилось в конце XVIII века, с 1991 года – музей).

Конец семидесятых – начало восьмидесятых – время безмолвного декаданса и долгого портвейнного массового самоубийства. Видимо, полвека истребления выработали своего рода привычку, и дальше интеллигенция справлялась с уничтожением себя самостоятельно.

Дмитровский на несколько лет вернулся во Львов и блистал там визитками «Исследователь миров», но в 1999-м уехал в Израиль, где умер в хосписе, – и Лычакову артачиться не пришлось. Швец вернулся во Львов и в 1993 году выбросился из окна (мир и этого, как мог, ловил, да не поймал). Волошин остался в Москве и умер в 1991-м. Буренин – полковничий сын, а гарнизонное детство отменяет понятие дома, – умер в Ростове-на-Дону в 1995-м:

да, впрочем, страна пролегла

меж дымом и домом – без края:

помарки слепых телеграмм,

арго телефонного лая,

чуть сладкая, наглая тьма.

Виталий Владимиров (1969 – не раньше 1997)

Жил в Куйбышеве (Самаре). В 1980 годах посещал литературное объединение «Молодая Волга», потом был послушником в монастыре Оптина пустынь, лечился в психиатрической клинике. Как вспоминает поэт Олег Айдаров, «…кто-то из наших общих знакомых сказал, что… Виталика [Владимирова] кто-то зарубил топором». Последний раз поэта видели в 1997 году. При жизни стихи публиковались в малоизвестных изданиях, после смерти – в журнале «Дети Ра» (№ 5 (9) за 2005) и антологии «Русские стихи. 1950–2000» (сост. И. Ахметьев, Г. Лукомников, В. Орлов. А. Урицкий, М.: Летний сад, 2010. Т. II). Стихи, представленные в подборке, – из личных архивов Олега Айдарова и Георгия Квантришвили.

© Наследники Виталия Владимирова, 2023

Со скоростью тьмы

Мечтания маленького мальчика

Как я, маленький, мечтал

с трепетом в груди

поскорее стать большим…

Вот недавно стал.

А тогда мечталось мне

сразу – сорок лет,

чтоб я ездил на машине

по родной стране.

И не слушал бы вовек

воспитателей,

а рулил бы, колесил

прямо мимо них!

А у них – глаза б на лоб:

– Он уже большой!

Я бы им в ответ: – Ага!

Это вам назло!

* * *

Мальчик, любивший кукол

С длинными волосами,

Крутит небесный купол

С солнечными часами.

Волосы чёрной ночью

Льются ему на плечи…

Я не поставил точку…

Лучше поставить свечку.

* * *

Даже не букет, а целая клумба

Самых разнообразных болезней

Цветёт в моём организме.

Мне неизвестна их точная сумма,

И считать бесполезно —

Всё равно из теплицы жизни

Вынести их невозможно.

И даже сорвать с грядки

Нельзя – так крепки корни.

И я чувствую кожей:

От одних запах – сладкий,

А от других – горький,

Как некоторые лекарства

(Они же – и удобрения)

На вкус. И я ненароком

Когда-нибудь отравлюсь ими. В царстве

Небесном поселюсь. И растениям

Своим пошлю привет от Бога.

* * *

Вывернутый наизнанку,

раскачиваюсь на верёвке,

натянутой во дворе

между двумя деревьями

древними.

Рядом ночная сорочка

кверху подол задирает.

Не обращаю внимания.

А с неё капает, капает,

капает.

Я вот – другое дело.

Из меня выжали всё

перед тем, как повесить.

Потому я не капаю —

нечем.

Мимо проходят люди.

Знакомые смотрят в стороны.

Не узнают. Ну и пусть.

Ладно – хотя бы не мажут

грязью.

А в окнах соседнего дома

переливается солнце.

Ох, солнышко-то какое!

А рядом ночная сорочка

чья-то…

* * *

Автобус попал в пробку.

Я пассажир.

Времени – в обрез.

Едем со скоростью тьмы.

Водитель, открой!

Я слезу…

* * *

Вчера из-за новой кепки

меня обозвали шпионом…

Сегодня (из-за неё же) —

дедушкой Лениным…

Упаси меня Бог

проводить аналогии —

сколько людей,

столько и мнений.

* * *

Сколько сколько

терплю терплю

дай Бог памяти

не даёт

и Бог

и памяти

подумать только

О панцирях

У каждой черепахи есть свой панцирь,

похожий на панцирь другой черепахи.

Он защищает её

от проливного дождя,

от испепеляющего солнца…

И у человека есть свой панцирь…

Но не у каждого…

Панцирь защищает человека

от других людей.

У кого-то он твёрд,

как панцирь старой черепахи.

У кого-то – мягок,

как панцирь новорождённой черепахи.

А кто-то живёт без панциря…

Как, они ещё живы?

* * *

Утро. Светло.

Моё чело

Причалит

нечаянно

к