Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

class="p1">луна и сердце бьются в круглом

твердеет воздух от зарубок

и всюду каменная рыба

висит душой поражена

* * *

время терпко: тебя не промолвлю пока

обрастая налётом небесного мела

я ещё только свод немоты потолка

трилобитный початок соборного тела

время – сумрак и глина ребристых аркад:

снится холод под утро и буквы предела —

в голубиное крошево готики белой

замерзает твоя хрупколётная ка

   потерпи! я вернусь говорить на века

   всею тяжестью дней ударяясь о небо —

   как растительно выгнуты здесь облака

   и окрепшего воздуха выпучен невод

   где растут имена как моллюски в садках —

   стрекоза и печаль наша хрупкая небыль

   что в крови шевельнётся сочащийся стебель

   и отнимут рассудок цветы и река

* * *

чтоб только мама шила мыло —

и жизнь сквозь азбуку течёт:

что знал задумчивый крючок,

что буква бедная любила?

а то, что мама мочит машу,

или совсем наоборот,

и то, что папе светят нары, —

родная речь, навечно наша,

в стихи вмещающая свару, —

весь коммунальный разворот.

певец крысиного стакана,

молчун законного жилья, —

гляди, как водка льётся, гля, —

но только поровну лия,

иначе будет страшно странно.

никто не покоробил, и

всё то, что дождик окропил, —

к утру приглажено морозом;

так: молча водку я допил,

покуда тима делал розу.

* * *

ещё наша судьба в круглосуточном говоре клеток

в шуме крови и чисел в двойных погремушках часов

как в чужой толчее уцепившись хотя бы за лепет

телеграфную спешку касаний тянуть между слов

дневниковые соты растут и сплетаются ветви

в этом клеточном сговоре времени с шелестом снов —

закольцованный кровью колотится воздух в просветах

и таращится сердце из голой грудины лесов

   как на смерть замирает листва – отворите мне веко!

   ещё наша судьба разомкнуть на запястьях число

пока осень играет в разломах цветущего света

в призматических сумерках твердорастущих как соль

умирает листва как пехота последнего ветра

где в развалинах зрения мир и язык невесом

где ресничный букварь повисая на кромках ответов

заусеницы смысла срезает как цвет с голосов

* * *

осень ранняя всегда —

по пустым объёмам света

дни гуляют все в трудах

все в царапинах от веток;

в рамах вынутого лета

целовальная слюда —

мы проснёмся: но – когда?

вечер, бабочка, вода….

время, девочка, столетник…

ты земля сама в ответах

тёмный шелест – внятный в детях

в сладко связанных рядах:

мокрый воздух мёрзлый птах…

понимаешь? всё как лепет

повторяемый и так:

осень ласковая лета

* * *

вот осень, ангел, день какой уже

ни всадника ни зги в её прицеле

ни сгусточка в сплошном туманном теле —

дышу в стекло живу в стекле в душе

в двойных крестах пометок: осень день —

который год который год застрелит

сорвав кольцо рванув затвор на зверя

храпящего в снегу в душе везде…

в душе в снегу охотники и сквозь

костры и лай – весь мир в утробной сфере

где крепкий сруб где дымный корень вереск —

он под рукой изогнутая трость

легко дырявит кальку дальних рек

как пуповину свившуюся делит:

вот край повис вот лист скользит неделю —

вот-вот и осень, ангел, воля, век

* * *

зёрна в глине как память початка —

затекающих дёсен зима

где тебя не хватает – ты там

где на оттиске полость и тьма

и луна на незрячей сетчатке

где отчётливо выпуклый март

или хрупкая рек распечатка —

эти зёрна и клинья брусчатки

и шершавых объятий дома

память клеточна сетчата в лунках

или просто не сходит с ума

что сегодня зима в переулках

что ладошка теплея сама

пять горошин оставила гулких

* * *

возьми мой день какой он есть —

соцветье случая и дыма —

под коркой пепельного клина

теплится будущая весть

и осыпается как глина

и осень сыпется с небес

и всё небесное доныне —

пустое здесь пустое имя —

бумажный тлеющий зевес

то речи выгоревший срез

то слова всплывшая крупица —

смотри – в стекле повисшем здесь

и день свивающийся весь

и света цепкая больница

* * *

мой близнец, божевольная золушка, —

в пепле губы, в крови ли рукав, —

ни на убыль, ни, горе, ни в прошлое

не исходишь, – заложница, зёрнышко

в недозволенной мгле языка —

время терпко, – и то: не тревожь его,

однокровный, родной мой ахав, —

сколько можно утюжить подошвами,

излечимы ли наши срока?

нет, не устричный мрак чудака

и не пушкинский бред о психушке, —

просто страх перед ухнувшей двушкой

и молчанием – наверняка:

просто страх перед ржавой копейкой.

жизнь, как жизнь: то ли рыжею кепкой,

то ли клёвым словечком «жакан»

враз кишки обнажит, – ну, аркань, —

жбан поставлю! – шарахни, но метко,

ты же знаешь, я сильно учён, —

мне что двушка, что вышка, что пёрышко, —

только чтоб не молчал телефон,

только бы не молчал телефон,

мой близнец, божевольная золушка.

Елена Пестерева. Меж дымом и домом

[51]

© Елена Пестерева, 2023

Водной из статей поэт и литературовед Олег Юрьев неожиданно спросил читателя: «Вы верите во Львов? Я – нет»[52]. Неизвестно, верил ли Юрьев в какие-нибудь города, кроме Петербурга, но указание на «слепое пятно» вместо Львова – верное. В австрийский Лемберг верить легко (а то где бы ещё появиться на свет Захер-Мазоху). В польский город Львув, даром что Молотов именовал всю Польшу «уродливым детищем Версальского договора», – тоже неплохо верится (а то где бы ещё родиться Лему). Советского города Львова в исторической памяти нет, но есть миф. Выдумка-Леополис[53].

По переписи населения 1931 года, родной язык 63 % населения Львова – польский, второе место занимает идиш. Русский тоже есть, но в числе «других». А в переписи 1989 года в графе «национальность» слово «русский» написало целых 16 % населения. Эти русские появились во Львове до Второй мировой войны, в 1939 году, в результате раздела Польши по пакту Молотова-Риббентропа. За тридцать послевоенных лет в городе выросло поколение, получившее среднее и высшее образование на русском языке (преподавание в вузах велось на двух языках в почти равной пропорции), но находившееся, по большому счёту, в чужой языковой среде. В начале