Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

мире» (для кого это существование вообще возможно?). Это невыносимый как раз в силу своей привычности сценарий утраты человеком способности к осмысленному существованию, и утрата поэзии здесь – возможно, главная, но лишь одна из составляющих. Человек продолжает носить табличку с надписью «поэт» (как рабы на античном рынке), но поэзия ушла в песок, остался только контур, только знак принадлежности, который почему-то так важен для нашей культуры (на самом деле, понятно почему, но это долгий разговор). Есть неотменимые обозначения, которых невозможно лишить, пусть эти звания и важны только для составителей мартирологов.

Остаются, однако, стихи. Их, стараниями сберёгших рукописи Олега Айдарова и Георгия Квантришвили, хватило бы на книгу, даже не слишком маленькую. И сохранённые знакомцами стихи Виталия Владимирова заслуживают того, чтобы их читали и помнили.

Поэтическая манера Владимирова создаёт ощущение определённой вневременности, но вовсе не в смысле отсутствия примет времени, предметов реальности, живого языка, – всё это как раз там есть. Просто само письмо Владимирова можно было бы соотнести с самыми различными поэтическими движениями, существовавшими в русской поэзии последние десятилетия, – соотнести, чтобы понять сугубо внешний характер сходства. Неизмеримое богатство современной поэзии сделало нас не гурманами, а привередами: мы пренебрегаем слишком многим, чтобы ограничиться заранее известным. Оттого и неизбежная критическая привычка описывать поэтический мир того или иного автора через узнаваемые (конечно, для разных аудиторий и круг узнаваемого будет разниться) соотношения, часто мнимые.

Что ж, у Владимирова можно найти и «лианозовские» черты, особенно если вспомнить Евгения Кропивницкого, и какие-то параллели с такими разноположенными авторами, как Ксения Некрасова и Эдуард Лимонов, Арво Метс и Владлен Гаврильчик, Борис Констриктор и Анатолий Маковский, Олег Григорьев и Евгений Харитонов… Если этот несколько шизофренический ряд о чём-то и говорит, то лишь о самом общем модусе, который может объединить некие черты перечисленных поэтов. И этим модусом окажется дихотомия примитив vs примитивизм, причём именно так, в неразрывной антиномичности этих понятий. И даже, скажем так, в том неназванном пространстве, которое располагается между двумя полюсами дихотомии – и где находится, собственно, значительная часть тех (если не почти все), кто так или иначе соотносится с обозначенным модусом. Речь может идти о некоторой практике, в рамках которой поэт достаточно искушён для того, чтобы вполне сознательно работать с теми или иными способами поэтического говорения (и, следовательно, он «не наивен», не является просто ретранслятором чистой воли поэтического производства, не соотнесённой ни с каким контекстом), но при этом он не ограничен определёнными концептуальными рамками «узнаваемого стиля». Это очень непростой путь, особенно если поэт избирает его сознательно (но кто мы такие, чтобы интерпретировать характер чужой интенциональности?), в нём аналитику очень сложно за что-то «ухватиться». Свобода может показаться произвольностью, богатство инструментария – стилистической размытостью и непроявленностью. В определённом смысле, однако, именно такие поэты более всего интересны. Что-то похожее на остранённый альбомный стишок может соседствовать с риторическим поставангардным высказыванием, а максимально десубъективированная лирика – с той, где присутствует игровой субъект.

Есть, однако, черта, характерная практически для всех лучших стихотворений Владимирова. Его субъект – то эксплицированный, то имплицитный, скрытый за тем или иным приёмом, но в равной степени беззащитный, судорожно цепляющийся за те или иные фантазмы, но всё равно неуместный в окружающем мире, не способный ему толком противопоставить ни браваду, ни нежность и искренность, совершенно детский по своей сути (именно детский, а не инфантильный):

Я ни разу не видел, как убивают людей

(или других животных),

и, видимо, не увижу до собственной смерти,

если сам не убью…

Дайте же, дайте, дайте мне пистолет!!!

А когда я увижу чьи-нибудь смертные муки

(если дадут пистолет),

то, видимо, испытаю чувство восторга,

доселе не известное мне…

Так дайте же, дайте же, дайте мне пистолет!!!

А если понравится мне роль простого убийцы

и кончатся вдруг патроны,

то что же я буду делать? – наверно, повешусь,

оставив благие дела…

Так дайте же, дайте же, дайте побольше патронов!

Куда же, к чёрту! – мне рано ещё умирать!..

Или даже более явственно:

Как я, маленький, мечтал

с трепетом в груди

поскорее стать большим…

Вот недавно стал.

А тогда мечталось мне

сразу – сорок лет,

чтоб я ездил на машине

по родной стране.

И не слушал бы вовек

воспитателей,

а рулил бы, колесил

прямо мимо них!

А у них – глаза б на лоб:

– Он уже большой!

Я бы им в ответ: – Ага!

Это вам назло!

Но в то же время у этого лирического «я», уже совсем разоблачившегося, есть и оборотная сторона:

Когда-то я был ребёнком —

естественным, как все дети.

Плакал, когда обижали,

смеялся, когда смешили.

Старшие всё прощали…

Теперь я как будто взрослый.

Смеюсь, когда плакать хочется.

Прощают…

И здесь как раз сходство характеристик поэтического субъекта с реальной судьбой автора обескураживает и ужасает. Кажется, что реальность в каком-то смысле выполняла программу, проговорённую поэтом. Конечно, это поэт выполнял программу, заданную реальностью. Но он успел проговорить – понимая или нет, что именно проговаривает, это уже не так важно, – все основные свойства этой программы, которой он не мог или не хотел избежать.

Артур Волошин (1962–1991)

Родился во Львове. В 1981 году переехал с родителями в Москву. Рано начал писать стихи, с 16 лет выступал с их чтением. Писал до конца жизни. Эта подборка – первая представительная публикация автора.

© Наследники Артура Волошина, 2023

Великолепен старый ангел

* * *

Что и кому расскажет старый ангел?

А девочки измажут шоколадом улицы,

и мне смотреть, держась за дождевые прутья, —

куда? – на них, на ангела?..

Всё растеклось,

а за оградой сада

живёт Люсьен де Рюбампре…

,,,,,,

Приколото к жабо сердечко,

А на груди зачем-то свечка.

И сердце приколол к жабо

жабо жабожабожа

Боже, позволь казнить себя травой,

С утра казнённой косарем

Впилась

Великолепен старый ангел

* * *

Видит, ночь удочеривший,

замуж вышедшую дочь.

На почти чужую ночь

смотрит, словно третий лишний

на отрезанный ломоть.

Не учить и не пороть —

неродной, неблизкий, пришлый

смотрит, чтоб поближе, с крыши.

Ночь, в чужом дому, чужою,

то кричит, его честя,

то как волк она завоет,

он же видит в ней дитя.

Декабрь 1985

Сон

Не строй на песке искр

упрёков хвойный собор.

Вечно не могут вонзаться

его шпили